Некоторые поваленные деревья за год умудрились дать корни по всей длине ствола, так что мы смутно теперь представляли, как отодрать их от земли. Поваленные тополя с огромным запасом жизненной силы в мощных стволах трогательно приготовились распустить свежие листочки на новых побегах, не веря, что их свежая листва может кому-то мешать. Их уже убили, но они продолжают жить, и терпкий запах первой листвы снова плывёт по округе.
Когда почва немного просохла, начались первые поджоги травы.
Весна с недавних пор у меня ассоциируется с запахом дыма. Я даже утеплитель с окон не снимаю до июня, особенно когда весна выдаётся тёплой и солнечной, так как становится совсем невозможно дышать. На улице постоянно жгут мусор.
Ещё во времена Брежнева повсюду висели лозунги: «Экономика должна быть экономной!», но тогда никто не экономил на зарплатах уборщиков и дворников, на бензине, чтобы не гонять туда-сюда мусоровоз. Теперь борьба с мусором ведётся с использованием тактики выжженной земли: авось, мусор сам сгорит. Поэтому на субботник нынче не лишним будет захватить не только ведро и грабли, но и противогаз. Никто уже не вопрошает, что неужели в наш век, которому предшествовала эпоха кибернетики и атомной энергии, нельзя найти хотя бы один грузовик, чтобы вывезти мусор. Потому что экономия всего и вся требует от людей вернуться в эпохи, когда человек ещё не придумал ничего лучше метлы.
К тому же в некоторых отечественных умах почему-то плотно засела мысль, что прошлогоднюю траву и листву обязательно надо сжигать, в противном случае новая не вырастет. Трава появилась на Земле задолго до появления человека и благополучно росла несколько миллиардов лет. А теперь угоревшему от дыма человеку стало казаться, что без его «помощи» она никак не обойдётся. Поэтому у нас всё и горит по весне. Хотя трава на месте пепелищ потом несколько лет вообще не появляется. Раньше поляны за домами и склон оврагов у дорог были усыпаны нежными подснежниками к маю, цвели купальницы и даже жёлтые ирисы. А теперь их можно увидеть только в глухом лесу, куда ещё не добрался гениальный ум человека.
– А что делать? Прошлогоднюю траву надо сжигать. Надо! А то новой совсем не будет, – давятся дымом молодые мамы, выгуливая в дымовой завесе собственных детей, которые буквально синеют в колясочках от угарного газа.
– Правильно. Пусть горит, зато травка густая будет, кхе-кхе, травка будет… кхе-кхе… – поддакивает какая-нибудь старушка дрожащим и дребезжащим старческим голосом и хочет ещё что-то сказать, но не может, так как заходится в мучительном кашле.
Зачем им трава – ещё тот вопрос. Ладно бы они все держали коров и коз, но для этого у нас недостатка в траве никогда не наблюдалось. Памятник Ильичу перед Домом Культуры в иные годы стоит заросший в траве по пояс, и никому она не нужна. Слава богу, если забредут туда какие-то коровки с лошадками и пощиплют её слегка или хотя бы примнут, чтобы Вождь мирового пролетариата совсем не исчез из виду. Чтобы скосить её хотя бы в центре города, нет денег в бюджете. И на фоне такого дурдома, они ещё жгут траву по весне, чтобы новая гуще была! Спрашивается, на кой? Не в полях жгут, не на пашне, а в черте города, в спальных районах!
А ведь край наш богат торфяными болотами, им много не надо, чтобы разразился пожар нешуточной силы. Когда стоит ветреная погода – можно по пальцам пересчитать дни в году, когда нет ветра, – болота так жарко разгораются, что дым доходит аж до самого Петербурга. Иногда электричка весь путь следования тонет в непроглядном дыму, особенно у тех станций, где болота вплотную подходят к железной дороге. И я ни разу не видела и не слышала, чтобы кто-то боролся с теми, кто выбрасывает горящие окурки в окон поездов или личных авто, чтобы хоть раз как следует дали им по рукам. Выбрасывают бутылки и прочую стеклотару, которая разбивается на десятки осколков, и каждый потом может сыграть роль линзы, через которую луч солнца легко воспламенит сухую траву. Если бы хоть раз, пусть даже ради «показательной порки» оштрафовали парочку таких поджигателей на миллион-другой, и деньги эти пустили бы не по карманам нашего прожорливого чиновничества, а на оплату труда сотрудников МЧС, которые потом вынуждены тушить там и сям вспыхивающие по вине безграмотного и просто дикого населения пожары, то наверняка хоть что-то в мозгах у людей встало бы на место. Но нам с нашей болезненной терпимостью и патологическим гуманизмом именно ко всякому отребью, конечно же, пока ещё далеко до такого «прогресса».
Вообще, чего только не бросают у нас в окна поездов и машин! Мы как-то в субботник от своего Завода ходили убирать железнодорожное полотно – там чего только не лежит. Ну, фантиками и пакетами уж никого не удивишь, но скажите мне, какого высочайшего уровня развития надо достичь человеку, чтобы выкидывать в окно поезда использованные презервативы и женские гигиенические прокладки? Мы убирали мусор не в самой колее, куда сливают туалеты в поездах дальнего следования, а собирали его с боковой насыпи, куда он мог попасть только из окна. Что, вот так при всех в купе или в коридоре снять штаны, вытащить оттуда, сами понимаете что, и выкинуть это дело в открытое окно, стало нормой? Нынче это называется «быть без комплексов». Но вот врачи утверждают, что такое поведение наблюдается у людей при поражении или атрофии важнейших отделов головного мозга, когда человек живёт на одних инстинктах, как на автопилоте, и чувство стыда ему неведомо.