Сухой смешок сорвался с губ, будто хруст льда в тишине. Чепуха. Сейчас не время строить воздушные замки. Нужно трезво оценить ситуацию. Скорее всего, он мошенник, охотящийся на отчаявшихся. Схема до боли знакомая: пообещать астрономическую сумму, дать аванс, чтобы зажечь искру надежды, а потом провернуть аферу.
Звучит логично. Но что-то не давало покоя. Для мошенника он странно неубедителен…. Да и его легенда о связях с Уолл-стрит выглядела криво. После краха репутация Уолл-стрит лежала в руинах. Зачем подчеркивать то, что вызывает только подозрение?
А может, дело во внешности? Слишком безупречный лоск, глаза – острые, настороженные, как у хищника, в каждом движении читается уверенность. Не похоже на человека, который поднялся с нуля. Скорее – на того, кто привык к высоте.
И всё же… для афериста он странно прямолинеен. Когда речь зашла о болезни, не было даже дежурного сочувствия. Пара сухих кивков – и сразу к делу. Как будто говорил: "Не трать время попусту, переходим к сути2.
Неужели просто лишён такта? Он и идеи принимал слишком легко. Любой опытный жулик играл бы осторожнее, отражал бы сомнения. А этот – наоборот: уверенность, даже готовность принять спорную теорию.
Та теория годами была предметом насмешек. Никто не воспринимал её всерьёз. И вдруг появляется человек, верящий в неё после пары минут разговора? Странно. И всё же… что-то тронуло.
Этот человек слушал. Не делал вид, а слушал. Попросил список кандидатов, который никто не решался даже открыть.
– Ты сделал это сам, я вижу.
Одной фразой он подвёл черту под годами борьбы.
– Если метод сработает, потребуется не просто помощь, а коллективная работа.
Он признавал риск.
– Я покрою все расходы.
Пообещал пройти весь путь вместе, до конца. Такого не говорил никто. Никогда. Для того, кто столько лет бился один, это значило слишком многое. И вдруг:
– Есть условие.
Слово, прозвучавшее как треск сухой ветки в тишине. Условие. Оно заставило насторожиться. Как и ожидалось… мошенник.
Мысли быстро выстраивались в порядок. Лучшее решение – оборвать разговор. Всё ясно. Но….
– Какое конкретно условие?
Любопытство вспыхнуло остро, как искра от кремня – невозможно было заглушить этот порыв.
– В этом нет ничего страшного. Просто нужно иметь равное право решать, когда задействовать определённые триггеры, – голос мужчины звучал ровно, почти мягко, но под этой гладью пряталась сталь.
– Иными словами, требуется совместная власть в принятии решений.
Всё сводилось к влиянию. К власти – а точнее, к полномочиям определять момент применения тех или иных методов лечения. Сергей покачал головой.
– Это исключено. Я сам прохожу лечение. Нельзя ставить чужое мнение на один уровень с моим.
Жизнь висела на тончайшей нити. Отдать её в руки постороннего? Немыслимо. Решения должны приниматься самостоятельно – до последнего вздоха. Но гость не дрогнул.
– Я не могу вложить деньги в проект, где моё мнение будет полностью проигнорировано. Особенно когда речь идёт о такой значительной сумме.
– Как странно ты на всё смотришь….
Голос Джесси резанул воздух, как тонкое лезвие. Она подалась вперёд, скрестив руки на груди.
– Ты серьёзно думаешь, что мы настолько наивны, чтобы поверить: кто-то вот так просто отдаст пятьдесят миллиардов? По-моему, это похоже на аферу.
Обвинение прозвучало резко, словно хлёсткая пощёчина. Но на лице мужчины – ни дрожи, ни тени раздражения. Гладкая маска невозмутимости.
– Мы отчаялись настолько, что готовы идти на безрассудство, лишь бы выжить. Но что движет тобой?
– Ты, должно быть, не знаешь, но эта болезнь уже забрала у меня дорогого человека.
Джесси сузила глаза. Голос стал колючим, как морозный иней.
– Если бы всё было так просто, каждая семья пациентов выложила бы всё своё состояние ради лекарства. Но мир так не работает.
Дэвид коснулся её плеча лёгким движением, почти невесомым – жестом, в котором звучала просьба о мире. Вернул взгляд к собеседнику.
– Я годами собирала пожертвования. Даже семьи пациентов открывают кошельки только тогда, когда есть шанс спасти близкого прямо сейчас. Никто не жертвует миллиарды ради надежды, которой уже нет.
Она произнёсла последнее спокойно, но в словах сквозила твёрдая логика, холодная, как сталь.
– Так что неудивительно, что мне кажется странным твоё желание влить такие деньги ради кого-то, кого уже не вернуть. Как бы благородно это ни выглядело.