Рейчел резко вздрогнула. Лицо её побледнело, пальцы невольно сжались в кулак.
– Этого не будет, – голос зазвучал твёрдо, с огнём решимости. – Не позволю. Если Джерард и правда решит так поступить… никогда больше не увижу его.
В глазах сверкнула готовность разорвать узы крови ради принципа. Ирония судьбы: Джерард, желающий уберечь сестру, сам толкал её к отчуждению.
Но щит, если уж становиться им, должен держать удар полностью. Лёгкие уговоры не защитят. Потому и пришлось нарисовать самую мрачную картину, приправив её отчаянием.
– Чем больше Рейчел будет вставать на защиту, тем сильнее Джерард будет ненавидеть, – прозвучало почти шёпотом, с тягучей тоской.
– Нет, он всё ещё слушает меня, – горячо возразила девушка.
– Пока что. Но ведь наступит день, когда для него появятся дела важнее. И если тогда Рейчел отступит…, – на губах появилась бледная тень улыбки, больше похожая на рану, чем на выражение радости.
Вечер тянулся вязко, словно вино, оставленное на солнце. Лампа под абажуром бросала тёплое, почти медовое свечение, и слова в этой тишине казались тяжелее, чем обычно.
– Разве Джерард способен забыть? – голос звучал негромко, но в нём чувствовалась осторожность. – Он будет помнить годами. Даже спустя время найдётся повод снова взглянуть пристально, чтобы уловить слабость.
Эти слова повисли в воздухе, оставив привкус железа. Смысл был прост: шаг назад уже невозможен. Если однажды втянулась в это дело, выхода не будет. Стоит только передать дела фонда другому – и сформированные атаки обрушатся сразу. А значит, и больные, едва державшиеся за жизнь, окажутся беззащитными.
Может, в этих словах и проскальзывало преувеличение, но сути они не искажали.
– Потому и сказано это сейчас. Рейчел принадлежит к семье особенной, и случайные решения здесь слишком дороги.
Речь звучала искренне. Ведь если уж взяться за это место, то только с полной ответственностью.
Рейчел, склонив голову, ответила с неожиданной твёрдостью:
– Это не легкомысленный выбор. Считаю, что тот, кто пришёл ради галочки, не должен занимать это место. Здесь нужен человек, который действительно борется за права пациентов. И я готова быть этим человеком.
Возникла тихая пауза, в которой слышалось только дыхание и лёгкий скрип кресла.
Зачем же эта девушка, привыкшая к роскоши и спокойствию, стремится взвалить на плечи такую тяжесть? Ответа не последовало. Но ясно одно: её так просто не свернуть с пути.
– Тогда стоит подумать о другом, – произнесено было после недолгого раздумья. – Если продолжишь оставаться в этом деле, лучше рассказать семье правду. И о фонде, и о том, что связывает нас.
– Правда? Думаешь, это необходимо?
– Да. Иначе потом всё станет только подозрительнее.
Рейчел тяжело выдохнула, на её лице проступила тень тревоги.
– А если после разговора они вмешаются? – прошептала она. – Если попробуют перехватить исследователя, работа задержится на недели…
Опустив взгляд, она замолчала, и воздух в комнате стал ещё тяжелее. Ответ пришёл не сразу, будто требовалось время, чтобы взвесить каждое слово.
– Совсем безвыходных дорог не бывает. Но….
– Что? – в глазах Рейчел блеснуло напряжение.
Просить прямо о лжи – слишком грубо, слишком опасно. Нужно было иначе. Сначала осторожно, через намёк, через игру образов.
На салфетке легли две строчки:
"Сергей Платонов – финансирование клинических испытаний"
"Рейчел – защитник пациентов фонда"
Две строки, два факта, неподвижные, как камень. Затем они поменялись местами.
Рейчел, всматриваясь, медленно распахнула глаза шире. До неё дошёл смысл: картину невозможно скрыть, но можно изменить её восприятие.
Взгляд, полный намёков, и мягкая улыбка, в которой слышался намёк мудреца:
– Картина уже написана. Но если изменить рассказ о ней – смысл будет совсем другим.
***
В воскресный полдень, ближе к трём часам, машина с Джерардом оказалась зажатой в плотном потоке машин на Манхэттене. Гудки сигналов тянулись протяжно, будто в этом шуме сплелись нетерпение и злость всего города. Сквозь стекло пахло горячим асфальтом, выхлопными газами и чем-то сладким от уличного торговца орешками.
В планах стояла встреча с отцом до разговора с Сергеем Платоновым, но вязкая пробка рушила всё расписание. В груди неприятно заныло предчувствие: снова придётся выслушивать упрёки. Лоб нахмурился, но не только из-за пробки. В памяти настойчиво всплывал недавний разговор с Рейчел.