- Конечно, я не собираюсь тыкать наугад. У меня есть гипотезы, я сузил список до наиболее перспективных….
- Можно взглянуть? – спросилось, почти перебивая.
- Вот, – Давид протянул лист. На нём, аккуратным почерком, выведен перечень, а первую строку перечеркнула жирная линия. Глаза сразу зацепились за этот штрих.
- Ты уже попробовал, – сорвалось прежде, чем успело остановиться.
Давид дёрнулся, а затем разразился смехом – сухим, с каким-то надломом:
- Ха-ха! Попался! Да, я стал собственной морской свиньёй!
Это было очевидно. Когда смерть дышала в лицо, хотелось схватиться за любую соломинку. Даже умолять врача о запрещённых препаратах. Но тогда сказали: "Не существует". И оставалось только гнить заживо. А Давид – другой. Даже после четырёх приступов у него хватило сил разыскивать лекарства и испытывать их на себе.
- Как ты уже догадался, начал с первого – циклоспорина. Симптомы не исчезли, но три дня приступов не было.
Циклоспорин – иммунодепрессант, который врачи применяют, чтобы органы после пересадки не отторгались. Он лишь замедлил рост дефектных клеток, но не остановил полностью.
- Возможно, дело в подавлении активации Т-клеток. Если так, значит, Т-клетки играют ключевую роль на раннем этапе кризиса.
Он пока не понимал всей картины, но знал одно: чем больше данных – тем ближе ответ.
- Повторю первый тест. Если результат подтвердится – перейду ко второму", – сказал Давид, словно обсуждал что-то обыденное, а не собственную жизнь.
- Каких побочных эффектов ждёшь?
- Понятия не имею. Главное – чтобы не убило.
Взгляд снова упал на список.
Чрезмерная активация Т-клеток: циклоспорин
Сверхэкспрессия VEGF: бевацизумаб (одобрен в 2004-м для лечения колоректального рака)
Нарушения пути mTOR: рапамицин (одобрен в 1999-м как иммунодепрессант)
В комнате повисла тишина, и даже стрекот старого кондиционера звучал как тиканье часов, отсчитывающих время, которого не было.
Всего оказалось пятнадцать кандидатов с дефектами переключателя. Список выглядел сухо-научным, словно его выдернули из учебника, но сам метод таил в себе смертельную опасность.
Тестировать препараты в неутвержденном формате – значит шагнуть в туман, где никто не знает, какие побочные эффекты подстерегают. Желудочно-кишечное кровотечение, кровоизлияние в мозг, сердечный приступ – любая из этих бед могла оборвать жизнь. Даже если выдержать первый удар, повторные дозы наверняка разорвут печень или почки на куски.
Смерть могла прийти не от болезни Каслмана, а от самого лекарства. И средство нужно было найти до того, как случится худшее.
– Это русская рулетка…, – вырвалось сквозь стиснутые зубы.
– Уместная метафора, – отозвался Давид. – Я кручу барабан, потому что, в любом случае, умру.
Это уже не медицина и не наука. Это азартная игра на грани безумия. Нажать на курок, не зная, раздастся ли выстрел.
– С таким подходом нужен не один человек – нужна группа, – вырвалось резко.
– Да, – признал Давид.
Играть в русскую рулетку в одиночку – глупость. Один участник не выдержит: шансы умереть от побочек перевешивают малую надежду найти лекарство. Тут нужна цепь людей, готовых встать на линию огня. Если первый падает, второй берет револьвер. Затем третий. И так до тех пор, пока не появится шанс на спасение.
– ….
Скулы свело от напряжения. Какая бы развращенная ни была страна в плане морали, это – край. Речь не про игру собственной жизнью. Речь про то, чтобы играть жизнями других. Значит, придется стоять перед бесконечной очередью тех, кто нажимает на курок… и перешагивать через тела, чтобы дойти до лекарства.
– Умрешь, но пожертвуешь собой ради других…. Не многие пациенты пойдут на это.
– Не обязательно.
Голос Давида прозвучал жестко, а взгляд впился, словно холодный клинок. Ни капли уступки.
– Сообщество больных само ищет такого шанса, – сказал он.
Как уже было сказано, ингибиторы IL-6 не помогают в 66% случаев. Давид был в этом числе. Его глаза медленно скользнули вниз, остановившись на сером полу. Никаких эмоций. Только твердость.
– Пациенты смотрят иначе, – произнес он, будто отрезал. – Врачи дают одну терапию. Шанс на успех – тридцать три процента. Для остальных – это смертный приговор. Завещание пишешь заранее, а потом ждешь очередного приступа на больничной койке. Жизнь, где смерть гарантирована, но день ее прихода – загадка.
Слова звучали ровно, но в этой ровности угадывалось отчаяние, выжженное до пепла. Поведение человека, давно привыкшего к тьме безысходности.