Для большинства директоров иск – крайняя мера, почти отчаяние. Но у Холмс была иная привычка: первым делом звонить юристам при малейшей угрозе.
Неужели именно это позволяло афере так долго жить? Не прозрачность и не вера инвесторов, а железная хватка исков и запугивание каждого, кто задавал вопросы.
– Значит, в основном иски о клевете?
– Нет, чаще о нарушении конфиденциальности.
– Конфиденциальности?
– Утечка технологий. Собственных.
Сдержанный смешок сорвался непроизвольно. Какая уж там "собственная технология", если внутри пустая жестянка? Пустая телега громче всех гремит – выражение подходило идеально.
Лицо Рэймонда в этот миг стало каменным.
– Отнестись к этому стоит серьёзно. Стоит тебе публично назвать Холмс мошенницей – она без колебаний подаст в суд.
Решение разоблачить "Теранос" давно созрело. Иск был лишь вопросом времени, и страх не имел здесь места.
– Разве не невероятно трудно выиграть дело о клевете? – прозвучал вопрос, в голосе сквозило лёгкое недоумение.
Ведь в Америке свобода слова стоит на первом месте. Конституция сама защищает смельчака, и суды чаще всего склоняются в пользу слова, а не обвинения.
Но Рэймонд лишь качнул головой.
– В обычной ситуации – да. Но твой случай особенный. Есть шанс, что судья встанет на сторону истца.
Скользнул взгляд, и пальцы его медленно начали отсчитывать:
– Чтобы доказать клевету, нужны три вещи: ложное утверждение о факте, злой умысел и ущерб.
Голос звучал спокойно, но за этой тишиной чувствовалось давление, как перед грозой.
В комнате пахло кожей дорогих кресел и свежей бумагой, где-то на столе тлела свеча с лёгким древесным ароматом – чужая попытка приглушить сухость воздуха. Рэймонд говорил негромко, но каждое слово ложилось тяжело, как капля свинца в воду:
– Ситуация твоя особенная. Стоит заговорить о мошенничестве – инвесторы тут же выведут деньги.
В его голосе звенела та самая сухая ясность, которая не оставляет места для сомнений. Потери можно посчитать на калькуляторе: десять миллиардов испарятся, словно утренний туман над рекой. Обычно убытки – вещь расплывчатая, но в этом случае всё кристально ясно.
– Более того, – продолжал он, складывая пальцы в неторопливом счёте, – твои действия легко можно истолковать как злой умысел.
Слова резали слух, как скрежет ржавого гвоздя по стеклу.
– Но речь идёт об исполнении добросовестного долга управляющего активами, – прозвучал ответ.
Рэймонд качнул головой:
– Это справедливо, пока не случится встреча с Холмс. Если же доведётся столкнуться с ней напрямую… обстоятельства могут сыграть против.
Предупреждение прозвучало глухо, словно отдалённый раскат грома. В воздухе повисло ощущение неизбежного столкновения – каждый шаг обещал трение, повод для нового обвинения в "враждебности".
– Всё сводится к первому критерию – "ложное утверждение факта". Проигрыш грозит компенсацией за весь объём инвестиций. А это – астрономическая сумма.
Слова повисли в воздухе тяжёлым колоколом: десять миллиардов – цена ошибки.
Взгляд Рэймонда стал холоднее, серьёзнее, будто лёд проступил в его глазах.
– Суть исхода – доказательство самого факта мошенничества.
Схватка обретала форму: Холмс будет изображать жертву клеветы, другая сторона – разоблачать её как хитрую аферистку. Клевета против мошенничества. Баланс, на одной чаше которого звенели миллиарды.
– Чтобы победить, нужно доказать обман. Но это не легче, чем доказать клевету. Здесь тоже три условия…, – он вновь начал отсчитывать пальцами.
– Первое – искажение фактов. Надо показать, что Холмс заявляла одно, зная, что это не правда. Отчёт Джонса Хопкинса прекрасно демонстрирует этот обман. Любой увидит фальшь.
Доказательство уже лежало на столе, но выражение Рэймонда не потеплело – впереди поджидал куда более трудный барьер.
– Второе – намерение. Нужно показать, что ложь была сознательной. А это труднее всего.
– Можно будет сказать, что произошла ошибка, – прозвучал предположительный ответ.
– Именно. Или свалить всё на некомпетентного сотрудника: "слишком поспешил, использовал логотип университета, не заметив приписки". Юридически – это уже не обман, а ошибка. И доказать умысел почти невозможно.
В воздухе мелькнула усмешка – горькая, почти саркастическая. Смешно, но закон в таких мелочах играет не на стороне правды.