– И, наконец, самое важное – ущерб. Нужно доказать конкретные убытки, вызванные доверием к её словам. Но ты не вложил ни цента.
– Значит, решающими станут голоса пострадавших.
– Именно.
Обычно инвесторы первыми рвутся в атаку при разоблачении обмана. Но здесь всё обстояло иначе. В памяти всплыли картины прошлого: даже когда Холмс предстала перед судом, многие инвесторы продолжали защищать её, словно загипнотизированные. Другие, куда влиятельнее, предпочли молчать – слишком стыдно признаться, что их провела девчонка едва за двадцать.
Вот в чём загвоздка.
– Без их свидетельств доказать мошенничество будет крайне сложно, – не дрогнув, подтвердил Рэймонд.
Внутри повис вздох. Проблема не в том, чтобы уличить во лжи – доказательства лежали на поверхности. Проблема в том, чтобы уговорить пострадавших признаться: "меня обманули".
Уговорить гордых людей выйти и сказать это вслух – задача, сродни невозможному.
Рэймонд на секунду отвёл взгляд, затем вернул его и произнёс, уже с лёгкой горечью:
– Не беспокойся о "Теранос". Проверял бумаги, кое-что не нашёл, но ничего подозрительного там не оказалось.
Слова завершились слабой, кривой улыбкой.
Он словно сам понимал – инстинкт юриста заставил копнуть глубже, запросить документы, и тем самым невольно задеть влиятельного клиента. Возможно, самого Киссинджера. Того, кто относился к Холмс как к внучке.
И стоит лишь намекнуть, что у неё нет доказательств, старик сразу вскипает: "Не смей очернять ребёнка, дорогого моему сердцу. Не придирайся без улик".
В такой ситуации адвокат оказывался меж двух огней: клиент требовал веры, а "Теранос" упорно отказывался раскрывать данные. Даже с фактами в руках Холмс умела так ловко выкрутиться, что старик снова верил ей.
– "Теранос" – крепкая компания. Именно поэтому вложено шесть миллионов долларов, – отчеканил Рэймонд.
Эти слова вызвали невольный смешок. Для семьи Мосли такая сумма – не больше, чем мелочь, брошенная на ветер. Похоже, деньги были вложены скорее из-за давления клиента, чем по убеждению.
– Более того, рекомендовал компанию нескольким клиентам. Никогда бы так не поступил, если бы видел хоть малейшие сомнения.
Улыбка скользнула по его лицу – натянутая, с горечью.
Истина была ясна: в любом раскладе именно он подвёл тех, кто доверился его советам. Он стал человеком, который сам же создал жертв.
– "Теранос" – не мошенническая компания, – твёрдо произнёс Рэймонд, словно отрезал, и голос его прозвучал с ледяной уверенностью.
Рэймонду приходилось держаться за единственную роль – роль жертвы. Стоило ему хоть раз признать, что подозревал мошенничество, но всё равно советовал другим вкладываться, – и он сам оказывался бы в числе соучастников. Потому и отрицал всё публично, с упрямством, достойным лучшего применения.
В памяти всплыл тяжёлый щелчок кнопки диктофона в начале встречи. Стало ясно, зачем юрист настоял на записи разговора: если правда всплывёт наружу, у него будет доказательство, что он ни при чём. "Какие бы улики Сергей Платонов ни показал – всё равно считаю компанию честной" – именно такую линию защиты он готовил заранее.
Ирония заключалась в том, что сам Рэймонд, вероятно, сильнее всех хотел бы сорвать с "Теранос" маску. Но цена была слишком велика: репутация, имя, связи. Проще показаться обманутым, чем признать себя пособником. Вот почему он не мог действовать открыто и ждал, когда кто-то другой сделает это за него. Этим "кем-то" становился собеседник напротив.
Рэймонд говорил размеренно, глядя куда-то мимо, будто обдумывал каждое слово:
– Скоро начнётся раунд частных инвестиций.
В голосе проскользнула тень тревоги: слишком уж легко именно на этой стадии можно вытащить наружу неприятные тайны. Но тревога эта была напрасна – впереди компанию ждали не разоблачения, а новые триумфы. Оценка в десять миллиардов долларов станет фактом, и мир поверит в сказку ещё крепче.
Как же так получилось, что никто не видел очевидного? Документы – жалкие, убогие, склеенные из отговорок. А инвесторы, люди с опытом и деньгами, верили. Одни ослепли от сияния громких имён, другие поддались на музыку громких контрактов и обещаний будущего. Но должен был существовать ещё один, самый главный фактор, который всё перевешивал. Его знали только настоящие пострадавшие – те, кто предпочёл молчать, когда обман стал явным.
Рэймонд, словно читая чужие мысли, позволил себе чуть заметную улыбку.
– Кстати, с вами хочет встретиться Прескотт.