Дверь каюты скрипнула, и внутрь шагнул Прескотт, держа в руках пластиковый холодильничек – нелепая деталь на фоне кожаных диванов, хромированных деталей и мягкого света. В его жесте чувствовался странный контраст: желание показать богатство и одновременно выставить себя простым парнем "без заморочек".
– Пиво? – с лёгкой улыбкой предложил он.
Холодная банка приятно охладила ладонь, а первый глоток разрезал сухость во рту, оставив лёгкую горчинку и свежесть. Прескотт опустился рядом, расслабленно откинулся на спинку и принялся рассматривать собеседника так, будто пытался сравнить реальность с картинкой в голове.
– Не таким тебя представлял, – проговорил он, слегка прищурившись. – Гораздо моложе и приницательнее на вид.
В его словах сквозила тень стереотипа: ожидался хилый парень в очках, ссутулившийся, тихий – будто сошедший с афиши о "компьютерных гениях". Реальность явно ломала привычную схему.
– Ты точно Шон? – усмехнулся он.
В западных глазах образ "ботаника" из россии зачастую внушал доверие: ассоциации с математикой, кодом, наукой, шахматами. Слишком живой, слишком уверенный облик вызывал у таких, как Прескотт, сомнения. Но за плечами лежал опыт и результаты – куда весомее любой маски.
– Говорят, с "Генезисом" удалось выжать шестьсот тридцать процентов? И причём поставил всё! Для такого, как ты, это дерзко! – голос Прескотта звенел откровенным удивлением.
В этих словах ясно чувствовался оттенок: "для такого, как ты" значило не что иное, как "для русского". Подобные уколы давно перестали ранить – раздражало другое: слух о том, что вложено всё до последнего, распространялся слишком свободно. В мире инвестиций такой поступок считался красным флагом, признаком безумного риска. Осторожные люди от подобных историй шарахались.
– Это тебе Мосли рассказал? – прозвучало в ответ с лёгкой тенью подозрения.
– Нет, – отмахнулся Прескотт. – Знаешь Джонатана Блейка?
Имя прозвучало впервые.
– Не доводилось.
– Неудивительно. Вы из разных отделов. Он MD в ритейл-дивизионе. Именно он возглавлял сделку, когда мы сеть продавали.
Значит, слух пошёл оттуда. Из уст управляющего директора такие истории выглядели весомо, почти как печать доверия. На лице невольно появилась улыбка – пусть информация и искажена, но источник солидный.
– И правда есть алгоритм с точностью восемьдесят процентов? – глаза Прескотта блестели любопытством.
– Хорошо осведомлён.
– Признаюсь, не до конца верю, – засмеялся он, – но Блейк клялся, что это правда. Расскажешь принцип?
Началось объяснение – сухое, чёткое, выверенное. Но на полуслове Прескотт, словно устав слушать, резко сменил тему и с жаром бросил:
– Запомни: в ближайшие десять лет весь инвестиционный мир будет крутиться вокруг медицины.
Его слова не были пустыми.
– Бэйби-бумеры, – продолжал он, размахивая рукой. – Самая богатая прослойка. А куда они понесут деньги? В больницы! Потому у нас в "Херитидже" настоятельно рекомендуют треть всех активов вкладывать в здравоохранение.
Он говорил долго, увлечённо, сыпал прогнозами и цифрами, словно сам уже строил госпиталь будущего. Слушалось это больше как лекция, чем как разговор – и казалось, что мнение собеседника его не интересовало. Ему важнее было показать осведомлённость, блеснуть пониманием трендов.
– Честно говоря, – наконец признался Прескотт, – на рынок акций вышел недавно. До этого – сплошная недвижимость. Нашему поколению с молоком матери вбивали: фондовый рынок – это казино. Родись чуть позже… кто знает, где бы был.
И в этих словах звучала истина. Воспитание, эпоха, окружение – всё это формировало стиль инвестиций куда сильнее, чем учебники или цифры на экране.
Америка просыпалась медленно, и вместе с ней оживала память о поколениях, переживших бури и кризисы. Одни когда-то держались за недвижимость, другие – за золото или облигации, а самые молодые теперь, увлечённые грохотом криптобирж, с азартом бросались в виртуальные монеты и акции технологических компаний. У каждого поколения – своя привычка, своя зацепка за стабильность.
Бумеры в Соединённых Штатах несли на плечах шрамы стагфляции семидесятых и обвал "Чёрного понедельника" 1987 года, поэтому и тянулись к надёжным активам, словно к тихой гавани. Прескотт не был исключением. Своё состояние он складывал по кирпичикам в сфере недвижимости, аккуратно и основательно, пока доходность не перестала расти. Тогда он решился войти в мир акций – поздно, но достаточно удачно, чтобы в итоге обзавестись собственным семейным офисом.