Уитмер, глядя устало сквозь стеклянную стену переговорной, пытался отмахнуться от этой версии – мол, всё проще: устаревшая модель, необходимость обновления, страх акул рынка. Но в голосе скользнула нервозность, в ноздрях — запах пережитых стрессов, в пальцах – лёгкая дрожь от часов, отмеряющих сроки сделки. Пирс, напротив, упирал на осторожность: уклонение от риска, прозрачность и избегание поспешных шагов, которые могли бы обернуться юридическими и PR-проблемами.
Наконец прозвучало согласие – продать до собрания акционеров. Решение принято не потому, что опасения полностью развеялись, а потому, что были подсчитаны риски: лучше сократить окно для критики и действовать быстро, чем оставлять простор для общественного нарекания. В воздухе раздался тихий щелчок – словно палец, нажимающий кнопку на таймере.
Сцена завершилась деловым ритуалом: обсуждение стратегии для собрания акционеров, порядок коммуникаций, распределение задач. Но среди деловой сухости скрывалась цельная мысль – доверие нужно заслужить лично. Ничьи голоса чужими заслугами не заменят: чтобы перейти от роли наблюдателя к роли главного стратега, требовалось не только указать проблему, но и показать путь её безопасного разминирования.
Пока переговоры утихали и эфир зала заполняла мягкая ламповая подсветка, в воздухе оставалась горькая, но ясная нота: кризис можно либо погасить заранее, либо пережить огромный шквал последствий. И выбор, сделанный в этот день, был первым шагом на пути к попытке сохранить не только активы, но и лицо компании в глазах общества.
Глава 8
В переговорной повисла густая тишина, нарушаемая только ровным гулом кондиционера и редким шелестом бумаги. Пирс говорил спокойно, уверенно, будто рассекал ножом вязкий воздух. Его голос звучал твёрдо, без колебаний, и каждое слово отмерялось точно, как шаги по холодному каменному полу.
Он напомнил о двух путях, которыми можно сместить генерального директора: через собрание акционеров или через решение совета директоров. Первый способ казался теоретически возможным, но на деле был тупиком. Акционеры, даже если и кипели недовольством, не решились бы так резко выбросить Уитмера за борт – слишком опасно для котировок и слишком рискованно для стабильности. Без преемника корабль компании сорвался бы в шторм: падение акций, хаос в управлении, недоверие рынка. Чтобы подготовить преемника, нужны месяцы, а до собрания оставалось всего ничего.
Значит, дорога одна – косвенная. Решение совета.
Пирс обвёл взглядом собравшихся, и в этом взгляде было предупреждение: если акулы рынка решат вцепиться в кресло СЕО, то начнут они не с него самого, а с окружения. Сначала снимут директоров – всех двенадцать, ведь именно они единогласно поддержали спорную сделку. А потом посадят на их места тех, кто будет готов нажать на курок и сместить руководителя.
Противники выставят потери от продажи как чудовищные. Сто миллионов долларов – прямая дыра в отчётности, триста миллионов – если учитывать упущенные выгоды от растущей стоимости недвижимости. В глазах акционеров это будет выглядеть не как трудное, но необходимое решение, а как преступная халатность.
Уитмер сидел неподвижно, но напряжение выдавали мелочи: сжатые пальцы, побелевшие костяшки, тень, залёгшая под глазами. В его сознании наверняка бурлила горечь: решение, принятое ради будущего компании, теперь оборачивалось обвинением в некомпетентности.
Пирс продолжал методично разворачивать картину: нынешних директоров обвинят в том, что они проголосовали из дружбы или личной выгоды, а не из интересов акционеров. Под ударами окажутся все, без исключения. А кто станет спорить? На собрании нельзя будет открыто заявить: "Мы избавляемся от бренда, потому что его клиенты – в основном представители меньшинств, и они не приносят прибыли". Такого оправдания не существует. Вернее, в нынешнем политическом моменте в США, когда чёрным можно всё, ущемлять их никак нельзя.
Когда доски и подпорки обрушатся, акулы тут же выкатят своих людей. Для акционеров это будут новые лица, и их поддержат охотно – ведь хуже уже некуда. Новый совет займётся поиском преемника, и срок Уитмера растянется максимум на год, не больше.
Над столом воцарилась тишина, как перед ударом грома. В воздухе витал запах близящейся беды – острый, как озон после молнии.
И тогда Пирс произнёс фразу, прозвучавшую как сухой щелчок капкана:
"Единственный выход – лишить саму схему смысла. Надо сделать так, чтобы голосования просто не было."