Не сейчас, но однажды имя Сергея Платонова прозвучит громко. Успешный управляющий фондом, человек, связанный с разработкой терапии редких заболеваний, – к его прошлому неизбежно протянутся десятки любопытных рук. Стоит однажды оступиться и рассказать о несуществующей семейной трагедии – и правда выйдет наружу.
Лучше хранить неопределённость.
– Когда придёт время, расскажу, – прозвучало негромко, с тем оттенком боли, который делает паузы между словами длиннее самих слов.
Глаза Дэвида расширились от неожиданности. На лице промелькнуло смятение.
– Прости, не хотел лезть не в своё дело.
– Всё в порядке. Просто пока не готов говорить….
– Понимаю. Я и не настаиваю.
Но взгляд его задержался слишком долго. Сочувствие, открытое и тяжёлое, словно весёлый костюм на похоронах, заставило отвернуться. Взгляд упал на циферблат настенных часов – стрелки застыло подползали к шести.
– Нам пора? – тихо прозвучало предложение.
Снова – старенькая машина Дэвида, тёплый воздух в салоне, пахнущий бензином и затхлой обивкой. Дорога вела к госпиталю при Университете Пенсильвании, где ожидала встреча. При входе в здание ударил в нос тяжёлый аромат – смесь антисептиков, стерильного порошка и лекарств, запах больницы, в котором всегда есть что-то от холодного металла и влажного стекла.
- Фу-ух…, – вырвалось тяжёлое дыхание, будто грудь сдавило.
Запахи – самые цепкие хранители воспоминаний. И вместе с этим запахом вернулась память: белые простыни, гул аппаратов, тишина перед приговором смерти. Шаги ускорились, взгляд уткнулся в пол, словно он был единственной опорой. Лампы дневного света казались слишком яркими, больно резали глаза. Лёд начал растекаться по ладоням и ступням – знакомое ощущение.
"Посттравматический синдром?" – мелькнула мысль, от которой холод усилился. Несколько месяцев назад в другом госпитале тело реагировало точно так же. Это явно не случайность.
– Ты устал, – голос Дэвида прорезал полусонное оцепенение.
– Что?
– Выглядишь плохо.
– Да ты сам не лучше, – прозвучал ответ, и в нём было что-то сродни зеркалу.
Дэвид натянуто улыбнулся, провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть бледность и напряжение, но пальцы лишь подчеркнули резкие линии усталости.
Коридор больницы пахнул резким антисептиком и старой бумагой, а лампы давили холодным светом – всё вокруг звучало механическим гулом и редким шорохом шагов. Тяжёлое молчание прервалось чьим-то голосом из глубины коридора:
– Дэвид!
Подняв взгляд, встретились глаза с мужчиной лет тридцати восьми, напряженно стиснувшим челюсти. Он стоял, как натянутая струна, за спиной прятался ребёнок с тревожным, большим взглядом.
Дэвид тепло поздоровался, потом представил:
– Юрий Романов – а это….
Голос замер, и из-за ног отца показалась маленькая девочка. Дэвид назвал её мягко:
– Мила Романова.
Кивок, короткое приветствие, и затем фраза, произнесённая спокойно:
Сергей Платонов. Можно называть Шоном….
Не успела фраза окончиться, как Юрий рванул вперёд и сжал обе ладони крепко, так что пальцы дрожали. В глазах – слёзы и бессильная благодарность.
– Вы поддерживаете это лечение! Спасибо вам, правда, спасибо! – голос срывался, слова шли прерывисто, как дыхание после бега.
Уступить рукопожатию было невозможно – отец не отпускал.
– Мы бы никогда не справились с оплатой…, – торопливо добавил он, губы дрожали.
Слова будто прилипали к губам от недостатка сна и надежды. Спокойный ответ:
– У этой помощи есть свои причины; не стоит чувствовать себя обременёнными.
– Нет, это не бремя…, – Юрий мотал головой, но в голосе всё равно слышалось: "как отблагодарить?"
Несмотря на сдавленность, эмоции отступили, отец приобнял дочь за плечо, плотно прижал к себе, как защитник.
– Можно подождать? Жду брата, чтобы оставить Милу с ним…, – попросил он и отошёл.
Дверь в палату открылась, и сначала – привычный, холодный шёпот приборов: бип-бип-бип, ритмичные сигналы, тихое шуршание вентилятора. Дыхание вентиляторной трубки, равномерное и монотонное, заполнило комнату. Закрыв глаза на секунду, будто от боли, кто-то глубоко вдохнул – запах йода, перекиси и тёплой, влажной кожи.
Открыв веки, перед собой увидели палату, где аппараты словно окружали одно тело. В центре – женщина: её конечности были раздуты до бесформенности, кожа натянута и прозрачна, будто тонкая плёнка; лицо почти неузнаваемо, глаза – едва щелочки, полуоткрытые. Каждая вена, каждый бугорок выступали под натянутой кожей; тело напоминало человеческий шар.