Это была та, из-за которой пришли – Светлана Романова. Первое столкновение с судьбой, которую раньше называли русской рулеткой: пациентка, выпавшая на их удачу и беду одновременно. Стук приборов, тихое шуршание шлангов и хриплое вдох-выдох наполнили пространство – здесь и сейчас все планы и надежды обретали свой вес.
В палате, наполненной запахом антисептика и гулом приборов, раздался знакомый голос:
– Шон, ты здесь?
Тихое эхо пронеслось по стенам, и в проёме показалась Рейчел. На лице – мягкая улыбка, в которой таилась усталость долгих раздумий. Чуть позади шагнула Джесси, невеста Дэвида, её фигура держалась скромно, будто она не хотела лишний раз привлекать внимание.
Оказалось, что они прибыли ещё вчера, уже успели поговорить со Светланой Романовой и обсудить с лечащим врачом детали. Их присутствие здесь объяснялось просто и естественно: сегодня предстояло ввести препарат, для которого не существовало официального разрешения.
– Офф-лейбл, – слово, звучащее как сухой медицинский термин, но на деле означающее риск и шаг в неизвестность. Лекарство предназначалось совсем для другого, а теперь становилось шансом, пусть и сомнительным.
Рейчел была здесь именно для этого. Пациентский адвокат – человек, который должен защитить больного от того, чтобы его жизнь превращали в игру на выживание. Её задача – убедиться, что Светлана понимает, на что соглашается, и что решение принято добровольно.
Вскоре в палату вошёл Юрий Романов с мужчиной лет сорока пяти. Белый халат, серая проседь на висках, усталые, но внимательные глаза – профессор Джулиан Блейк. Дэвид поприветствовал его тепло и представил как своего лечащего врача, того самого, кто лучше других знал всю безнадёжность болезни Каслмана и всё же согласился поддержать попытку.
Скепсис, однако, не покидал его. На лице читалась тревога, когда он тихо, но твёрдо заметил:
– Дэвид, это опасно. Если бы речь шла только о тебе…. Но уговаривать других пациентов идти тем же путём…
– Ты видел результаты исследований, – возразил Дэвид. – Под этим есть основания.
– Но нет клинических данных. Опыт лаборатории и реальная жизнь – разные дороги.
Сравнение было простое и точное: машина, собранная в цеху, может идеально работать в теории, но на дороге её ждут ухабы и сбои. Рапамицин – как свежевыпущенный автомобиль, который ещё ни разу не выезжал за ворота завода.
Профессор качнул головой, явно не желая давать добро.
Тогда на постели слегка дрогнула рука. С усилием поднятая ладонь Светланы Романовой заставила всех замолчать. Рейчел мгновенно уловила её движение и подала блокнот с ручкой.
Кривые, дрожащие буквы:
– Я знаю.
Рейчел кивнула и, повернувшись к профессору, произнесла:
– В конечном счёте выбор остаётся за пациентом. Светлана прекрасно понимает, на что идёт.
Она присела рядом, осторожно коснувшись ладони больной. Голос стал мягким, почти материнским, но в нём звучала суровая откровенность:
– Этот препарат сильно ударит по почкам и печени. Боли, что мучают тебя сейчас, могут только усилиться.
Светлана слегка постучала ручкой по блокноту. Та же короткая фраза:
– Я знаю.
– Это иммунодепрессант. Организм останется беззащитным. Возможно, придётся жить в стерильной палате, без возможности даже обнять мужа.
Снова лёгкий стук пера о бумагу.
– Никто не знает точной дозировки. Мы начнём с малого, но ошибка способна убить. Помимо почек и печени может пострадать костный мозг: резкое падение лейкоцитов, тромбоцитов. Мы будем следить, но только постфактум.
Стук.
– Ты первая, кто пробует этот путь. Любой шаг – неизбежные последствия, каждое движение вперёд будет стоить боли. И всё это может оказаться напрасным. Побочные эффекты гарантированы, успех – нет. Вот почему профессор против.
Глаза Светланы дрогнули, но рука вновь коснулась блокнота.
Стук.
Так продолжалось ещё долго: Рейчел перечисляла возможные ужасы, один страшнее другого, а Светлана снова и снова отвечала одинаково – коротким, упрямым "Я знаю".
Комната дышала тихим гулом аппаратов и напряжением, которое можно было ощутить кожей. Запах антисептика смешивался с чем-то едва уловимым – запахом решимости, крепкой, как раскалённое железо. Светлана не отводила взгляда, и каждый её стук звучал громче любых слов. Сколько бы мрака и неизвестности ни таила эта терапия, Светлана Романова всё равно согласилась. В её взгляде читалась не покорность судьбе, а решимость идти вперёд, даже если дорога будет усеяна болью и страхом.