– Пятьсот пятьсот, – ответил Платонов так же лениво, словно играл в карты на скучной вечеринке.
И ставки покатились дальше: "пятьсот шестьсот", "пятьсот семьсот", будто два игрока забросали друг друга горящими углями.
Зал затаил дыхание. Каждый вдох отдавался звоном в ушах, каждый выкрик звучал, как выстрел. В воздухе пахло дорогим вином и страхом поражения.
И никто больше не решался вмешаться – на сцене остались только двое.
В бальном зале, залитом золотистым светом люстр и пахнущем смесью дорогих духов, вина и свежевыжатых цитрусовых, вспыхнула дуэль – не слов, не взглядов, а чисел. Ставки сыпались одна за другой, как раскалённые угли, и каждый новый выкрик разрезал воздух, звеня в ушах, будто удар гонга.
Холмс поднимала руку – и тут же вслед за ней, с безупречной спокойной улыбкой, отвечал Сергей Платонов. Казалось, между ними натянулась невидимая струна, и каждый новый шаг по лестнице цифр лишь сильнее вибрировал воздух вокруг.
Чем выше поднималась сумма, тем сильнее клубилась в голове Холмс тревога. Полмиллиона долларов – уже половина символической планки богатства в Америке. Вздохи в зале, приглушённые смешки, напряжённый треск пальцев по хрустальным бокалам – всё это сливалось в один мучительный фон, пока внутренний голос не зашептал: "Надо было проверить его раньше… кто он такой на самом деле?.."
Но времени на сожаления не оставалось. На кону стояло больше, чем деньги. Ужин с Киссинджером нельзя было отдавать Платонову. Единственным оружием оставались деньги – и Холмс решила ударить наверняка.
– Один миллион, – прозвучало её твёрдое слово, и зал ахнул, словно кто-то расплескал бокал вина прямо на белоснежную скатерть.
Миллион за частный ужин. Рекордная ставка. Даже аукционист, привыкший к причудам миллиардеров, на мгновение потерял дыхание.
Все взгляды обратились к Платонову. Он позволил себе паузу, тонкую, нарочитую – и только потом приподнял уголки губ. Его спокойствие било по нервам сильнее любых слов.
"Раз… два…" – голос аукциониста дрожал, словно готовая сорваться струна. Победа, казалось, уже была в руках Холмс.
И вдруг, словно ледяная вода хлынула на раскалённый зал, прозвучало:
– Десять миллионов.
Тишина накрыла всё. Даже музыканты, готовившиеся к выступлению, застынули с инструментами в руках. Десять миллионов – сумма, которая звучала не как деньги, а как удар молнии.
Холмс побледнела. Даже рекордные обеды с Баффетом не уходили дороже трёх с половиной миллионов. А теперь – десять.
Аукционист, очнувшись быстрее других, сипло выкрикнул:
– Десять миллионов! Есть ли десять миллионов сто?
Но зал уже понял: дальше никто не пойдёт.
– Продано! Господину вон там! – гулко ударил молоток.
Решение было вынесено. Ужин с Киссинджером доставался Сергею Платонову.
***
Зал, ещё недавно бурливший, теперь словно выдохся. Даже объявление следующего лота – частного концерта Элтона Джона за три миллиона с лишним – прозвучало блекло и безжизненно.
Старый дипломат улыбнулся мягко и даже с лёгким смущением:
– Похоже, именно мне выпала честь стать главным номером вечера.
Холмс, изобразив кривоватую, но уверенную улыбку, наклонилась к нему:
– Жаль только, что не удалось выиграть ради вас. Такой рекорд в вашу честь смотрелся бы куда достойнее.
Она умело обернула поражение в услужливый жест, словно всё происходившее было посвящено Киссинджеру. Но под её ровной маской тлело раздражение: деньги потеряны, а ужин с самым влиятельным человеком достался опасному сопернику.
Вечер тянулся густым, сладковатым ароматом вина и духов, в зале звенел серебристый смех, перемежавшийся с мягким гулом разговоров. Хрустальные люстры дробили свет на сотни осколков, и каждый взмах руки отражался в бокалах и золотых ободках фарфора.
Киссинджер, согретый вниманием и вином, улыбался тепло, как добродушный дед, и бросил взгляд на Рэя, сидевшего неподалёку.
– А этот молодой человек… разве не он связан с делом "Эпикуры"?
Улыбка Холмс померкла, на сердце легла тяжёлая тень.
– А он что, известная фигура? – спросила она, стараясь придать голосу лёгкую наивность.
– Вы его не знаете?
– Обычный аналитик из "Голдмана", проверяет наши показатели… Случилось что-то особенное?
– Даже при загруженности делами стоит хотя бы мельком следить за новостями, – укоризненно заметил Киссинджер.
– Увы, работа поглощает почти всё время….
– Усидчивость полезна, конечно, но….
Шульц, сидевший рядом, с мягкой улыбкой добавил несколько слов, объяснив историю с "Эпикурой". Холмс слушала с самым простодушным видом, но, прикусив губу, обронила фразу, словно случайно: