— Рэйчел, понимаю, что на душе тяжело, но это не в нашей власти.
"Да… это правда."
— Мы — наёмные работники. Если сделка состоится, Goldman заработает, а мы выполним свои обязанности и обязательства. Не стоит принимать это так близко к сердцу.
Рэйчел прикусила губу. Тонкие линии напряжения легли на её лице, словно чернила по чистой бумаге. В воздухе повис сухой привкус недовольства — ей явно не по душе откровенное предпочтение денег. В её взгляде скользнула тень презрения — лёгкая, но ощутимая, как прохладный ветерок по разгорячённой коже.
"Как и ожидалось, большая идеалистка", — мелькнула мысль, как отзвук далёкого колокола.
Попробовать утешить её сладкими словами? Нет. Потом, в результате, прозвучат колючие реплики: "Он изменился из-за денег". Лучше сразу стоять на выбранной стороне — стороне денег. Последовательно, до конца.
— Значит ли это, что ради денег ты готов на всё?
— Мы не нарушаем закон. Просто используем лазейку. И чётко обозначили её в сносках.
— Вы действовали с намерением обмануть!
— Ну… Это как предвыборное обещание. Клиенты ведь знают, что в нём всегда есть доля преувеличения.
Ни единого движения в ответ на слова "предвыборное обещание". Похоже, её отец не политик.
— А если клиент не знает? Если он поверил всерьёз? Как тогда возьмёте на себя ответственность?
— Рэйчел, наш клиент — не обычный человек. Он генеральный директор компании. Думаю, он лучше нас знает рыночную информацию о своём бизнесе. Он не настолько наивен, чтобы слепо верить словам. Так что не о чем беспокоиться.
Да, обмануть его — всё равно не выйдет. Но Рэйчел продолжает терзать губу. Взгляд — холодный, как лёд на зимней реке.
— Вы разве не были студентом-медиком?
Вопрос хлестнул, словно резкий порыв ветра. Тот самый парень, который когда-то учился спасать жизни, теперь несёт подобную чушь? Что стало с совестью?
Слишком эмоциональная реакция. Непривычная. Но что ж, в сражениях люди раскрываются.
— Разве не говорил, что собирался стать пластическим хирургом? Не слишком брезглив в вопросе упаковки и придания красоты.
— То есть сделаешь всё, что угодно, лишь бы заработать?
— Если это не нарушает закон.
— Эй, и что ты вообще собираешься делать со всеми этими деньгами?
— Хочу разработать лекарство.
— Что?
— Собираюсь вылечить неизлечимую болезнь.
Невероятно? Возможно. Но это не консультация. Это встреча для представления будущего фонда. Для клиента с совестью и жёстким чувством этики нужна подходящая история. И она готова.
— Болезнь унесла жизнь очень дорогого мне человека.
Звучит тихо, будто признание, сорвавшееся с губ случайно. Горькая улыбка и долгий выдох. Взгляд упал на пол, как тяжёлый камень в глубокую воду.
— Кто-то, кого ценил больше всего, умирал прямо на глазах. А сделать ничего не мог. Этот человек был самым дорогим в этом мире….
Это не ложь. Уж кого-кого, а себя очень дорогим для себя человеком считал. До и любой бы также посчитал. А она девочка умная, сама додумает как надо.
— Человек, которого любил больше всех, корчился в невыносимой боли, терял человеческое достоинство… А можно было только смотреть. Потому что лекарства не существовало.
Даже сейчас где-то в глубине глаз сверкает влага. Потому что чувство это — мерзкое, тошнотворное, тянущее на дно.
— Больше никогда не хочу быть таким бессильным. И никому не позволю пройти через подобное.
Да, одержимость деньгами — факт. Но на то есть причины. В конце концов, разве это не ради благого дела?
— Эта болезнь нерентабельна, вернее разработка для её лечения лекарства, поэтому никто его и не создаёт. Придётся вмешаться. Любой ценой найти деньги.
Слова отозвались внутри, словно глухой удар по железу. В груди поднялась тяжесть — не страх, нет, скорее холодная решимость, та, что крепнет, когда уже нет пути назад. Когда взгляд скользнул вверх, на лице Рэйчел играла странная смесь растерянности и вины, будто она только что наступила на чьё-то сердце и не знала, как извиниться. История прозвучала убедительно. Каждое слово резонировало с такой чистотой помыслов, что сомнения просто не имели шансов появиться.
— Извини… Я не знала, что у тебя такие обстоятельства…, — её голос дрогнул, словно тонкая струна под пальцами музыканта.
Что и требовалось от этой девушки, додумать для себя историю как надо.
— Естественно, ты не знала. Потому что никогда об этом не говорил.
Улыбка легла мягко, как тёплый свет фонаря на мостовой дождливой ночью. Указательный палец поднялся к губам — жест лёгкий, почти заговорщический.