— Ладно, сегодня хоть посплю по-человечески, — решил про себя, словно заключив с собой договор.
Помыл ноги в горячей воде, залез под одеяло, но едва успел провалиться в сон, как среди ночи внезапно распахнул глаза.
— Господи!..
В животе словно разорвалась граната — боль такая, что казалось, внутренности скручивают и рвут на куски. На руках проступили крошечные красные пятна, будто кто-то брызнул краской из пульверизатора. Лоб покрылся холодным потом, который ручьями стекал по спине.
Пальцы дрожали, но я всё же набрал 911. Дело было ещё в США. Сирена. Холод каталок. Я — под белыми лампами приёмного отделения.
— УЗИ в норме…, — услышал я, но голос врача дрогнул. — А вот анализ крови…
Пауза. Листок с цифрами.
— Что за… CRP 300? Это вообще возможно? Повторите немедленно!
КТ. Серые снимки. Шёпот в углу:
— Лимфоузлы по всему телу… Может, это лейкемия? Жидкость в перикарде и плевре…
Даже сквозь туман сознания понимал — дело плохо. Врачи метались, цепляясь за любую гипотезу: рак, инфекция, вирус. Но тело не ждало. С каждой минутой оно падало в пропасть. Боль била в кости, как молот, заставляя искры плясать перед глазами. Казалось, кто-то распиливает меня изнутри.
— Множественная системная органная недостаточность…, — сказал кто-то.
Печень, почки, сердце — всё одновременно объявило забастовку.
— Биопсия готова! — выкрикнула медсестра.
— Чёрт возьми…. Срочно VDT-ACER!
Даже в моём затуманенном мозгу всплыло: это ударный режим химиотерапии. Семь самых сильных препаратов в одном смертоносном коктейле, который впрыскивают в вены, чтобы уничтожить всё — до последней клетки — и попытаться запустить систему заново.
Отменить это уже было невозможно. Монитор рядом со мной отбивал мерный «бип-бип-бип» — и, как ни странно, это значило, что всё ещё здесь. На этом свете.
Через несколько дней я открыл глаза.
— У вас идиопатическая мультицентрическая болезнь Каслмена, — сказал врач.
Порадовал, так сказать. Хоть от чего помираю узнал.
— Подождите… что?
Если разобраться, закончил медицинский университет, работал в биоинвестициях — и всё равно впервые слышал это название. Это означало только одно: болезнь была настолько редкой, что даже не все врачи её встречали.
— Это рак? — спросил, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Нет, — покачал головой врач. — Но у него много общего с лимфомой.
— Значит, это болезнь иммунной системы?
— Симптомы похожи, да. Но этиологическую классификацию мы пока не провели, поэтому…
Оказалось, что стал невольным обладателем одной из тех редких болезней, про которые пишут в сносках медицинских учебников. В США ею заболевают около пяти тысяч человек в год. Моим же подтипом — и вовсе две тысячи с небольшим.
— "Идиопатический" значит… идиопатический, да? — переспросил его.
— Именно, — вздохнул он.
На языке медиков это означает: "Мы не знаем".
Вытянул к нему руку:
— Дайте телефон на минутку.
Ведь выпускник медвуза. Делать что-то активное сил не было — оставалось лишь двигать пальцами. Так что я забил в поисковик название диагноза.
— Проклятие…, — вырвалось у меня.
Наверное, лучше бы я этого не делал. Перед глазами открывался не медицинский отчёт — кошмар. Без просвета, без надежды.
Если совсем просто: лимфатические узлы — это фабрики, где штампуются клетки иммунитета. Но моя "фабрика" сошла с ума. В ней есть какой-то злобный, безумный переключатель. Стоит ему щёлкнуть — и весь завод приходит в ярость, начиная штамповать бракованную продукцию. Эти клетки не знают ни цели, ни меры — они кидаются на всё, что попадётся. На сердце. На печень. На лёгкие.
Органы, не выдержав этой атаки, словно уходят в забастовку. И всё в этом кошмаре упирается в тот самый "сумасшедший" переключатель. Нужно понять, что его включает, и как его выключить. Только тогда появится шанс. Но мы этого не знаем.
— Химиотерапия — пока единственный вариант? — спросил осторожно.
Да. Когда случается приступ, вливают ударную дозу химии, выжигающей всё живое без разбора. Вместе с больными клетками гибнут и здоровые.
— Если так несколько раз, — пояснил медик, — ты не выдержишь.
Чтобы выжить, надо не просто глушить последствия — нужно починить фабрику.
Слово "клинические испытания" отозвалось сухостью во рту. Это последняя надежда для тех, кто согласен добровольно стать лабораторной крысой. Я не думал, что окажусь в этом списке.
— Есть хоть какие-то подходящие? — спросил обречнно.