До десяти дивизий не становились на исходное положение. Потребовалась огромная работа начальников всех степеней, просьбы, уговоры, убеждения… Для того чтобы принять какие-либо решительные меры, нужно было во что бы то ни стало хоть уменьшить число бунтующих войск. Так прошел почти месяц. Часть дивизий, правда, исполнили боевой приказ. Особенно сильно разложился 2-й Кавказский корпус и 169-я пех. дивизия. Многие части потеряли не только нравственно, но и физически человеческий облик. Я никогда не забуду часа, проведенного в 703-м Сурамском полку. В полках по 8—10 самогонных спиртных заводов; пьянство, картеж, буйство. Грабежи, иногда убийства…
Я решился на крайнюю меру: увести в тыл 2-й Кавказский корпус (без 51 пех. дивизии) и его 169 пех. дивизию расформировать, лишившись таким образом в самом начале операции без единого выстрела около 30 тысяч штыков…
На корпусной участок кавказцев были двинуты 28-я и 29-я пех. дивизии, считавшиеся лучшими во всем (фронте… И что же: 29-я дивизия, сделав большой переход к исходному пункту, на другой день почти вся (два с половиной полка) ушла обратно; 28-я дивизия развернула на позиции один полк, да и тот вынес безапелляционное постановление — „не наступать“.
Все, что было возможно в отношении нравственного воздействия, было сделано.
Приезжал и верховный главнокомандующий; и после своих бесед с комитетами и выборными 2 корпусов вынес впечатление, что „солдаты хороши, а начальники испугались и растерялись“… Это неправда. Начальники в невероятно тяжелой обстановке сделали все, что смогли. Но г. Верховный главнокомандующий не знает, что митинг 1-го Сибирского корпуса, где его речь принималась наиболее восторженно, после его отъезда продолжался… Выступали новые ораторы, призывавшие не слушать „старого буржуя“ (я извиняюсь. По это правда… Реплика Брусилова — „Пожалуйста“…) и осыпавшие его площадной бранью. Их призывы встречались также громом аплодисментов.
Военного министра, объезжавшего части и вдохновенным словом подымавшего их на подвиг, восторженно приветствовали в 28-й дивизии. А по возвращении в поезд его встретила делегация одного из полков, заявившая, что этот и другой полк через полчаса после отъезда министра вынесли постановление — „не наступать“.
Особенно трогательна была картина в 29-й дивизии, вызывавшая энтузиазм — вручение коленопреклоненному командиру Потийского пех. полка красного знамени. Устами трех ораторов и страстными криками потийцы клялись „умереть за Родину“… Этот полк в первый же день наступления, не дойдя до наших окопов, в полном составе позорно повернул назад и ушел за 10 верст от поля боя…
В числе факторов, которые должны были морально поднять войска, но фактически послужили к их вящему разложению, были комиссары и комитеты.
Быть может, среди комиссаров и есть черные лебеди, которые, не вмешиваясь не в свое дело, приносят известную пользу. Но самый институт, внося двоевластие, трения, непрошеное преступное вмешательство, не может не разлагать армии».
Далее Деникин дал нелицеприятную характеристику комиссарам своего фронта.
«Другое разрушающее начало — комитеты. Я не отрицаю прекрасной работы многих комитетов, всеми силами исполняющих свой долг. В особенности отдельных членов их, которые принесли несомненную пользу, даже геройской смертью своей запечатлели свое служение Родине. Но я утверждаю, что принесенная ими польза ни в малейшей степени не окупит того огромного вреда, который внесло в управление армией многовластие, многоголовие, столкновения, вмешательство, дискредитирование власти».
Генерал приводит множество конкретных примеров в подтверждение своих мыслей. Он доказывает, что комитеты провели очень удачное «покушение на власть».
Постепенно в речи все больше проявляется обвинений в адрес Временного правительства. Брусилов предлагает Деникину сократить доклад, но Антон Иванович настаивает на продолжении выступления в полном объеме и анализирует «Декларацию прав солдата», утвержденную А. Ф. Керенским 9 мая 1917 года. Декларация, по мнению главкозапа, — «последний гвоздь, вбиваемый в гроб, уготованный для русской армии».