Но все это станет известно позже…
Михаил Васильевич довольно быстро уйдет в отставку, не будучи в силах работать в тягостной атмосфере нового командования. Его сменит генерал Духонин, которому судьба уготовила страшную участь — стать последним главковерхом в истории русской армии и погибнуть на боевом посту от рук бойцов отряда Крыленко — первого главковерха в истории новой российской государственности.
Что же заставило генерала Деникина безоговорочно поддержать выступление Лавра Георгиевича Корнилова, этого, по меткой характеристике американского историка П. Кенеза, «человека с прямолинейным солдатским мышлением»?
Поддержка Деникиным корниловского выступления — важнейшая акция его политической деятельности в 1917 году.
Это был не случайный порыв, не игра амбиций и честолюбия. Антон Иванович считал, что кандидат в военные диктаторы при соответствующей поддержке может спасти армию и Россию от гибели, что их дело правое. Выгод для себя он не искал, выступил открыто, изложив Временному правительству причины, побудившие его к поддержке генерала Корнилова. Даже понимая авантюрный характер корниловского выступления.
УЗНИК СОВЕСТИ
Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастия размышляй.
Бердичев. Тюрьма. Камера № 1…
Семь квадратных метров. Окно с железной решеткой. В двери небольшой глазок. Нары, стол и табурет. Дышать тяжело — рядом зловонное место. Вот оно, временное жилище лихого начдива, одного из героев Брусиловского прорыва. По другую сторону коридора — камера № 2. Там находится опальный начальник штаба Юго-Западного фронта генерал Марков. Тюрьма полна неясных звуков. Напряженный слух разбирается в них и мало-помалу начинает улавливать ход жизни, даже настроения…
Раннее утро. Гудит чей-то голос. Откуда? За окном, уцепившись за решетку, висят два солдата. Они жестко глядят на Антона Ивановича и зло ругаются. Бросили в открытое окно какую-то гадость. От этих взглядов некуда уйти. Деникин отворачивается к двери — там в глазок смотрит другая пара ненавидящих глаз, и тоже слышится отборная брань.
Генерал ложится на нары и закрывает голову шинелью. Лежит так часами. Весь день сменяются «общественные обвинители» у окна и дверей — стража свободно допускает всех.
Деникин прислушивается к репликам обезумевших людей, бывших некогда солдатами доблестной русской армии. Какой же бред они несут: «Хотел открыть фронт… продался немцам». Один «умник» даже уточняет: «За двадцать тысяч рублей…» А этот что орет? «Хотел лишить земли и воли».
Обидно, ох как обидно. За что? Разве мало смотрел смерти в лицо генерал-лейтенант Деникин? Разве прятался за спины солдат? Нет!
И вот, лежа на нарах, Антон Иванович выслушивает немыслимые обвинения. Правда, те, кто кричали эти глупости, были солдатами тыловых гарнизонов и мало знали его боевой путь. Но все, что накапливалось годами, столетиями в озлобленных сердцах против нелюбимой власти, неравенства классов, личных обид и своей изломанной жизни, — все это выливалось теперь наружу с безграничной жестокостью.
…Очередной солдат повис на оконной решетке с проклятиями. Антон Иванович сбросил с себя шинель, подошел к окну:
— Ты лжешь, солдат! Ты не свое говоришь! Если не трус, укрывшийся в тылу, если был в боях, ты видел, как умели умирать твои офицеры. Ты видел, что они…
Руки разжались, и фигура исчезла.
В окне и дверном проеме появились новые лица…
Некое успокоение генералу давало лишь то, что кто-то из охраны передал на волю записку для офицеров из ближайшего окружения главкома, коих еще не успели арестовать. Да заодно передал Антон Иванович и короткое письмо своей возлюбленной. В конце сентября некий Д… принес Асе это короткое послание с неволи:
«Дорогая моя, вокруг дела идет исключительно политическая борьба, но состава преступления положительно нет. „Они“ сами знают, что губят Россию, да сознаться неохота. Обстановка, в которой я нахожусь, уверяю тебя, сносная. Скучно очень. Но не вечна же решетка. Д. расскажет тебе все. Здоров вполне. Будь спокойна, моя родная. А. Д.».