Снял шапку, перекрестился: Господи, благослови!
Толпа неистовствовала. Деникин и с ним шесть человек, окруженные кучкой юнкеров во главе с Бетлингом, шедшим рядом с Антоном Ивановичем с обнаженной шашкой в руке, вошли в тесный людской коридор.
Надвигалась ночь. В темноте, прорезываемой лишь иногда лучами прожектора с броневика, двигалась обезумевшая толпа. Воздух наполнялся оглушительным ревом, истерическими криками и ругательствами. Временами их перекрывал громкий тревожный голос Бетлинга:
— Товарищи, слово дали!.. Товарищи, слово дали!..
Проходя по лужам, оставшимся от вчерашнего дождя, солдаты набирали полные горсти грязи и ею забрасывали Деникина. Полетели булыжники. Генерал-квартирмейстеру Орлову сильно разбили лицо; получили удары генералы Эр-дели и Деникин, в спину и голову. Оскорбления не прекращались. Толпа все больше распалялась:
— Предатели, кровопийцы.
Какая-то женщина с искаженным от злобы лицом визжала:
— Почему на вокзал? Их нужно повесить в тюрьме.
Как эхо подхватили другие голоса:
— Да, да, в тюрьме, повесить как бешеных псов!
Антон Иванович прошептал Маркову:
— Ну, что, милый профессор, конец?
— Похоже…
Уже десять часов вечера. Толпа загудела. Два выстрела. Поезд тронулся.
Шум все глуше. Тусклые огни. Прощай, Бердичев!
Да, генералу Деникину повезло. Керенский пролил слезы умиления над самоотверженностью спасителей Деникина и его товарищей. Это снова было игрой великого позера, познавшего на себе, что такое любовь и ненависть революции. Антон Иванович очень образно комментировал такой тактический политический шаг премьера: «Римский гражданин Понтий Пилат сквозь тьму времен лукаво улыбался».
Впереди у мятежного генерала Быхов и полная неизвестность…
Штаб польской дивизии, расквартированный в Быхове, взял на себя инициативу встречи. Деникина, Маркова и Орлова посадили в автомобиль. Двух делегатов комитета возмутила такая заботливость. В конце концов им разрешили ехать на подножках. Машины стремительно неслись по дороге и к полудню достигли новой тюрьмы.
В Быхове решеток на окнах не было, и комнаты оказались простые, но комфортабельные. Общая столовая. Разрешалось свободно ходить по длинному коридору. В саду могли постоянно прогуливаться заключенные, не более двадцати одного человека. Имелись два зала со скамьями и кафедрой, где можно было собираться в любое время для дискуссий или конференций. Это здание когда-то принадлежало католической школе, а теперь превратилось в политическую тюрьму.
Была ли охрана? Конечно, и даже две. Снаружи тюрьмы вдоль садовой ограды стояли солдаты Георгиевского полка, в определенной мере поддавшегося большевистской пропаганде. Внутри тюрьма охранялась текинцами. Последние были преданы Корнилову и постоянно угрожали расправиться с георгиевцами, если те осмелятся хотя бы на один враждебный жест по отношению к заключенным. Множество прислуги занималось кухней и хозяйством. Регулярно приходил совершать богослужения священник. Визиты родных считались естественными, терпимо относились и к просто знакомым. Существовал лишь одни запрет: выходить за решетку сада.
Явно не тюремный режим…
Это было обусловлено человеческими симпатиями руководителей ставки (М. В. Алексеев, H. Н. Духонин) к мятежникам. В ставке оперативно отреагировали на замечание председателя ЧСК Шабловского о том, что лишение денежного довольствия арестованных «представляется неправильным». Хотя и нерегулярно, но денежное содержание подследственным выплачивали. О мягкости режима говорит и такой факт. Корнилову после ареста выделили в тюрьме две комнаты, но он занял одну. На вопрос, почему он не занимает вторую, генерал ответил:
— Берегу для товарища Керенского…
Корнилов встретил Деникина вопросом:
— Не держите ли вы на меня обиду, Антон Иванович, что я втянул вас в дело, столь вас компрометирующее?
— Обиды, Лавр Георгиевич? Но наше дело общенациональное и оно исключает какие-либо личные обиды.
Началось быховское сидение узников совести…
Особо радостным стал для Антона Ивановича приезд Ксении Васильевны. Невеста генерала очаровала всех арестантов. Деникину все желали счастья в будущей семейной жизни. Но как далеко еще до него…
Ася во время своих визитов приносила рубашки, галстуки, куртки, спрятав их в свою широкую муфту. Солдаты внешней охраны проявили галантность и не обыскивали ее, как им предписывал регламент. Она признавалась потом, что волновалась лишь тогда, когда ей пришлось проносить пистолеты…