Однако весьма спорна позиция Антона Ивановича, что Белое движение — «протест против Брест-Литовского мира и распродажи России». Для него этот мир — «мир поражения, мир распада, ибо большевики, заключив его, подвергли Россию невиданному уничтожению». Он с искренней горечью писал:
«Никогда еще в русской истории представителям страны, какими в дни величайшего ее падения явились последовательно господа Бронштейн-Троцкий и Брильянт-Сокольников, не были столь безразличны ее интересы».
Спорно и утверждение вождя Белого движения о том, что большевики заключили Брестский мир, так как не хотели повременить с Гражданской войной. Ведь вопрос о Брестском мире намного сложнее, чем его трактует генерал. Он, например, не пишет о том, что большевики никогда не скрывали унизительного характера Брестского мира. Его заключение — неординарный стратегический ход, благодаря которому правящая партия большевиков спасла молодую Советскую республику от гибели.
Между тем невольно возникают проблемные вопросы: если «левые коммунисты» захлебнулись в революционном угаре, то почему бы многим бывшим царским офицерам, имевшим психологию государственников, не оскорбиться после Брест-Литовска и не попытаться поправить дело силой оружия? Но почему же тогда так мало офицеров влилось в ряды Добровольческой армии в первые дни ее формирования? Вряд ли кто даст здесь исчерпывающие ответы…
Ценность генеральских оценок Белого движения, при всей их неоднозначности и противоречивости, заключается в том, что Антон Иванович досконально знал его изнутри, являясь вождем Белого дела. Он переосмыслил сущность Белого движения и сделал категорический вывод: «Без народа борьба обречена на неудачу».
Это сущая правда: именно из-за отсутствия народной поддержки проиграло Белое движение, не решив сложного комплекса проблем. Зато с данной задачей справились их противники — большевики.
Примечательно, что генерал не идеализирует Белое движение, противоболыиевистские силы:
«В них мы видим, во-первых, вождей без народа. Они решали важнейшие задачи бытия русской государственности на основаниях своих верований и умозаключений, учитывая в качестве элементов борьбы политику врагов, союзников, материальную помощь извне, иностранные штыки».
Но далее он делает оригинальный вывод:
Сопротивляемость или содействие народной массы в расчет руководителей антисоветских организаций входили мало. А русский народ все еще пребывал «в состоянии неустойчивого равновесия, разбивая в прах все социально-исторические теории».
В то же время критичность и самокритичность Деникина в оценках Белого движения нельзя рассматривать как его отрицание.
В «Очерках русской смуты», других трудах генерала нет мыслей, хотя бы близко напоминающих нигилистические, как это есть у Н. Бердяева, писавшего, что он не верил в Белое движение и не имел к нему симпатий, а уповал лишь на внутреннее перерождение большевизма, надеясь, что «русский народ сам освободит себя». Когда речь идет о Белом движении, оно для Антона Ивановича — святое дело.
Деникинские оценки Белого движения не могут считаться исчерпывающими. Но если их дополнить, к примеру, оценками Шульгина, писавшего, что «Белое дело», начатое «почти святыми», попало в руки «почти бандитов», то концепция Белого движения во многом станет более стройной, но не завершенной.
Итак, с взглядами Антона Ивановича разобрались. Можно вроде бы объявить посадку в машину времени и невидимо полететь вслед за героем моего повествования по фронтам, на которые поделилась Россия? Стоп! Не будем спешить. А что за человек поведет в бой белых воинов?
Я уже многое рассказал о жизненном пути Антона Ивановича. Читатель, надо полагать, уже составил для себя его портрет. Но прежде чем начать рассказ о Деникине образца лихолетья русской смуты, я посвящу несколько страниц наброску эскиза его психологического портрета к моменту, когда он сделал сознательный выбор — белая борьба.
РЫЦАРЬ БЕЛОЙ МЕЧТЫ
Всякое действие создает свои вибрации в духовном поле. Молитва — поле молитвы. Любовь — поле любви. Ненависть — поле ненависти. Ярость — поле ярости.