Но большевики на такие заявления офицеров о непричастности к Добровольческой армии реагировали, мягко выражаясь, неадекватно: после занятия ими Ростова, по данным Деникина, расстреляно около 500 человек. В Новочеркасске с 13 февраля по 14 апреля 1918 года расстреляно более 500 человек, в том числе 14 генералов, 23 полковника и 292 кадровых офицера.
Те, кто остался глухим к призыву белых вождей встать под белые знамена — Бог им судья! А что представляли собой те, кто добровольно доверили Алексееву, Корнилову, Деникину вести их на смертный бой?
Большая часть добровольцев была привержена монархизму. Видимо, Милюков имел веские основания утверждать: среди собравшихся на юге офицеров не менее 80 процентов были монархистами. Те, кто решил пойти на смерть ради белой идеи, симпатизировали идеи «непредрешения государственного строя». Это дань традиционным представлениям об аполитичности офицерства.
Но вот в чем преуспели белые волонтеры, так это в ярой ненависти к большевизму и мощной степени неприязни к любым социалистическим течениям вообще, даже социалистам самого умеренного толка. Среди рядового офицерства утвердился твердый стереотип: присутствие в руководстве антибольшевистской борьбой социалистов-революционеров неминуемо приводит или к провокации, или к предательству.
Немаловажным стимулом для ненависти к большевикам служили воспоминания о сорванных погонах (хотя не всегда их срывали только по указке большевистских агитаторов). Глумления над всем, что офицерство привыкло считать святым, личные унижения, — все это резко повышало планку степени непримиримости и жестокости белых волонтеров по отношению к своим идейным врагам.
«Что можем мы сказать убийце трех офицеров или тому, кто лично приговорил офицера к смерти „за буржуйство и контрреволюционность“?» — спрашивает в своем дневнике Дроздовский. Надо понять этих людей, утверждает автор дневника. Многие из добровольцев «потеряли близких, родных, растерзанных чернью, семьи и жизнь которых разбиты и среди которых нет ни одного, не подвергшегося издевательствам и оскорблениям… Что требовать от Туркула, потерявшего последовательно трех братьев, убитых и замученных матросами, или Кудряшова, у которого недавно красногвардейцы вырезали сразу всю семью? А сколько их таких?»
Слов нет, позиция Дроздовского многое проясняет. Однако она не может быть моральным оправданием, например, тех бессудных расстрелов, которые будут практиковать Дроздовцы, особенно в первой половине 1918 года. Жестокость порождала ответную жестокость.
Впрочем, Гражданская война — не то историческое пространство и время, где можно успешно заниматься нравственным воспитанием народа.
Кроме идейно-политического облика белых волонтеров, не меньший интерес представляет и вопрос о социальном характере Добровольческой армии. Тем более что он имеет достаточно дискуссионный характер.
Генерал Деникин считал, что с первых дней комплектования на армию легла «печать классового отбора». Несмотря на внешне вроде бы демократические цели, всенародного ополчения не получилось. Антон Иванович считал, что армия «в своем зародыше несла глубокий органический недостаток, приобретая характер классовый». И это позволило возбудить против нее народ, противопоставить их.
Белоэмигрантский историк Н. Головин соглашается с этой точкой зрения. Но с генералом А. И. Деникиным спорит другой видный историк русского зарубежья С. П. Мельгунов. Он пишет, что, к сожалению, «сам Антон Иванович неосторожным словом, назвав свою армию классовой, сузил ее значение и дал оружие в руки противников».
На взгляд ученого, добровольчество, особенно в первый период, не было классовым движением. Оно — национальное, «неизменно интеллигентское…». Интеллигенция никогда не защищала «эгоистических интересов отдельных групп, а служила общественной нравственности и справедливости».
Мельгунов идеализирует русскую интеллигенцию. История показывает, что цвет нации — русская интеллигенция, к сожалению, порою бывала эгоистична, вплоть до предательства.
Но вообще-то проблема социально-классового состава Добровольческой армии неоднозначна…
Отечественный историк А. Г. Кавтарадзе, один из наиболее объективных исследователей Гражданской войны, проанализировав послужные списки генералов и офицеров — участников 1 — го Кубанского («Ледяного») похода Добровольческой армии, выявил: из 71 офицера и генералов — участников похода только у троих было недвижимое имущество. Так где же здесь доминирующее помещичье-буржуазное происхождение белых волонтеров, о котором писал, например, советский историк Л. Спирин?