Кто-то вошел, и они уже никогда не докончили этого разговора…
Но назначение преемника состоялось. Радости Деникин не испытывал. Он еще не знал, что не пройдет и суток, как ему придется спасать армию, закрыв глаза своему соратнику генералу Корнилову…
Положение казалось безнадежным. Не случайно генерала Корнилова уже посещала мысль о самоубийстве, не случайно он заговорил о преемнике, о том, кто выведет армию, если погибнет ее командующий. Чувствовал смерть свою Лавр Георгиевич…
В дни штурма штаб армии располагался в здании молочной фермы Екатеринодарского экономического общества в трех верстах от города. Это был одноэтажный деревянный дом, состоявший из шести небольших комнат. В трех из них помешался лазарет, в двух — собственно штаб. Угловая комната с окнами на северо-восток служила кабинетом и одновременно квартирой Корнилова. В 7 часов 20 минут утра 31 марта (13 апреля) 1918 года снаряд, выпущенный с позиций красных, влетел в окно комнаты генерала Корнилова, прошил насквозь стену и разорвался снаружи, не причинив никому вреда. Единственной жертвой был сам командующий. Взрывной волной Лавр Георгиевич был смертельно контужен и через 10 минут умер, не приходя в сознание.
Удивительное стечение обстоятельств гибели Корнилова навело Деникина на философские раздумья о непостижимости путей, по которым движется история:
«Неприятельская граната попала в дом только одна, только в комнату Корнилова, когда он был в ней, и убила его одного. Мистический покров предвечной тайны покрыл пути свершения неведомого».
В последние дни штурма Екатеринодара Добровольческая армия держалась только благодаря Корнилову, гибель которого грозила подорвать боевой дух белых волонтеров и привести армию к краху. Первоначально добровольческое командование попыталось скрыть происшедшее, но слух быстро распространился, вызвав настоящую панику. Настроение тех часов может проиллюстрировать выдержка из дневника офицера-корниловца:
«Разнеслась ужасная весть, что Корнилов убит. Сначала никто не хотел этому верить. Но потом, когда пришло подтверждение, все впали в отчаяние. Если нет с нами Корнилова, то это значит конец, конец всем нам, конец всех наших надежд».
Примерно то же сообщает и Антон Иванович в «Очерках русской смуты»:
«Конец всему! В этой фразе, которая срывалась с уст не только малодушных, но и многих твердых людей, соединились все разнородные чувства и побуждения их: беспредельная горечь потери, сожаление о погибшем, казалось, деле и у иных — животный страх за свою собственную жизнь.
Корабль как будто шел ко дну, и в моральных низах армии уже зловещим шепотом говорили о том, как ее покинуть.
Было или казалось только, но многие верили, что враг знал уже о роковом событии; чудилось им за боевой линией какое-то небывалое оживление, а в атаках и передвижениях большевиков видели подтверждение своих догадок. Словно таинственные флюиды перенесли дыхание нашей скорби в окопы врагов, вызвав в них злорадство и смелость…»
…Когда от берега Кубани понесли носилки с прахом командующего, его начальник штаба обратился к Деникину:
— Вы примете командование?
— Да.
«Не было ни минуты колебания, — вспоминал Антон Иванович. — Официально по должности помощника командующего армией мне надлежало заменить убитого».
Он черканул небольшую записку генералу Алексееву:
«Генералу Алексееву.
Доношу, что попавшим в 7 ч. 20 м. в помещение штаба снарядом был смертельно ранен генерал Корнилов, скончавшийся через 10 минут. Я вступил во временное командование войсками Добровольческой армии. 31 марта. 7 ч. 40 м. № 75/т. Генерал-лейтенант Деникин».
В осиротевший штаб армии приехал Алексеев и обратился к Деникину:
— Антон Иванович, принимайте тяжелое наследство. Помоги вам Бог!
Помощь Бога действительно была бы Деникину нелишней…
Генералы обменялись крепким рукопожатием. Судили, рядили, как, от чьего имени отдавать приказ. Генерал Романовский предложил, чтобы приказ издал генерал Алексеев как старший по званию — генерал от инфантерии. Михаил Васильевич немедленно написал его:
Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии, в 7 ч. 30 мин. 31 сего марта убит генерал Корнилов.
Пал смертью храбрый человек, любивший Россию больше себя и не могший перенести ее позора.