Тем не менее Декларация находила и положительные отклики у современников. Неизвестный обыватель записал в личном дневнике после ознакомления с ней, что теперь он может быть спокоен, так как «дело не идет к восстановлению старого режима».
Парадоксальность же ситуации заключается в том, что если у некоторых обывателей Декларация вызвала положительный отклик, то в окружении, близком к командующему Добровольческой армией, реакция была неоднозначной. Генерал Лукомский в письме к Деникину от 14 (27) мая 1918 года подверг Декларацию критике главным образом за то, что в ней заранее предрешается государственное устройство России после освобождения ее от большевистской власти. В качестве аргумента генерал Лукомский выдвинул то, что командующий упомянул в своем документе о «народоправстве».
В целом же отношение к Декларации среди широких слоев населения, как показывает анализ сводок агентурной разведки Добровольческой армии, было «сочувственным, но скептическим». Существовало опасение, что с Декларацией «будет то же, что и с манифестом 1905 года».
Сценарий у Антона Ивановича получился недурственный. Но постановка его провалилась. Не те подмостки… Да и актеры, и режиссеры оказались не на высоте…
МАГНЕТИЗМ ВЛАСТИ
15 (28) мая 1918 года. Станица Манычская. В небольшой, но уютной хате станичного атамана на столе разложена карта боевой обстановки. Вокруг него сгрудились атаман Все-великого войска Донского генерал Краснов, верховный руководитель Добровольческой армии генерал Алексеев, командующий Добровольческой армией генерал Деникин, начальник штаба генерал Романовский. Беседу, которую ведут генералы, никак не назовешь ни дружеской, ни спокойной. Больше всех нервничает Деникин. Резко повернувшись к Краснову, он говорит с возмущением:
— Ваше превосходительство! Три дня назад в диспозиции, отданной для овладения селом Батайск, вы указали, что в правой колонне действует германский батальон и батарея, в центре — донцы, а в левой — отряд полковника Глазенапа Добровольческой армии.
— Позвольте, но…
— Попрошу меня не перебивать! Считаю недопустимым, чтобы добровольцы взаимодействовали с немцами. Вы, русский генерал, неужели забыли, что Россия находится в состоянии войны с Германией?
— Я знаю — ваш сарказм неуместен!
— Требую уничтожения этой диспозиции!
— Извините, ваше превосходительство, историю уничтожить нельзя. Если бы эта диспозиция относилась к будущему — другое дело. Но она относится к сражению, которое было три дня назад и закончилось полной победой отряда полковника Букадорова, и уничтожить то что было невозможно.
— Я думаю, атаман понимает, что речь идет о принципе. Мы не можем запятнать себя сотрудничеством с врагом России и ее союзников.
— Здесь все намного сложнее. Кроме того, я бы на вашем месте сменил тон. Перед вами больше не бригадный генерал, каким меня знал генерал Деникин на войне. Вы ведете переговоры с атаманом Всевеликого войска Донского, представителем свободного пятимиллионного народа!
— Это обстоятельство, — с ироничной улыбкой замечает Деникин, — дает вам основания пересматривать понятия Родина, честь офицера?
— Ваше превосходительство, — срываясь на крик, парирует Краснов, — мне кажется, что вы переходите на личные оскорбления?
— Успокойтесь, господа генералы, — вмешивается в нелицеприятный диалог генерал Алексеев, — сейчас не время для амбиций! Россия погибает, а вы…
— Я согласен, Михаил Васильевич, беседа наша с Антоном Ивановичем идет не в том ключе, — чуть успокоившись, произносит мирным тоном атаман.
В конце концов, атаман Всевеликого войска Донского рассчитывает и надеется на то, что цели, преследуемые его казаками и Добровольческой армией, одни и те же — уничтожение большевиков.
— Цели то одни, только видение путей их достижения у нас разное. Добровольческая армия считает кайзеровские войска своим врагом. Компромиссов здесь быть не может! — жестко отвечает командующий Добровольческой армией.
— Господа, — вмешивается в диалог верховный руководитель Добровольческой армии генерал Алексеев, — давайте сделаем перерыв. Думаю, вам надо поостыть…