В Сен-Мишель, вероятно, задержимся дня на три; парижская квартира остается за нами, но вопрос осложняется тем, что и Париж предполагают эвакуировать… Таким образом, судьба, по-видимому, заставит меня пережить четвертую войну, но пережить пассивно — во чужом пиру похмелье!»
«5 октября 1938 года.
В течение целой недели мы жили у Михайловых в Сен-Мишель. Завтра уезжаем в Париж. Оказалось, что французы, занимающие нашу будущую квартиру, съедут не 5-го, а только 15-го. Придется отправиться в Ашэр, к Шиловым».
«16 октября 1938 года.
Отдохнули мы больше недели в Ашэре, избавленные от хозяйственных работ и воспользовавшись отличной погодой и шиловским гостеприимством.
Во вторник утром переедем на новую квартиру — 40, улица Лакордер, Париж, 15».
«25 октября 1938 года.
Мы на новой квартире, маленькой, но удобной во всех отношениях, кроме одного: темная. И это обстоятельство удручает особенно маму. Пока полный хаос, так как обоим нездоровится, и поэтому работа по устройству квартиры идет медленно».
18 октября 1938 года Деникин писал своей дочери:
«Маша, птенчик мой, я скучаю без тебя. Мне очень не хватает твоего ворчливого голосишки…»
«„Ворчливый голосишко“ скоро опять зазвенел на четвертом этаже дома на улице Лакордер», — вспоминала Марина Антоновна. Закончив обучение своей питомицы Анны Грей французскому языку и культуре, генеральская дочь вернулась как раз тогда, когда ее отец проводил в Париже последнюю конференцию на тему «Международные события и русский вопрос».
БИТВЫ ПОЛИТИКОВ
Кому не приходилось хотя бы однажды жертвовать самим собою за свою добрую репутацию?
— Да что вы все талдычите: государь-император. Да отдал он Россию мужлану Распутину!
— Зачем же так категорично? Вы оскорбляете светлую память убиенного…
— А затем, — грубо перебил собеседника спорщик. — Я шел с Деникиным по Кубани, уходил с Врангелем из Севастополя, гнил в галлиполийских лагерях, но веры в Белое дело не потерял! Только белая идея может возродить Великую, Единую и Неделимую Россию!
— Но русский народ отверг белых генералов!
— Слушай, ты, тыловая крыса. Да я сейчас тебя…
На спорщиков, готовых вцепиться в глотку друг другу, никто из привыкших к таким сценам парижан, сидящих в душном бистро, особого внимания не обращал. Только за одним из столиков с ехидцей заметили:
— Русские эмигранты продолжают Гражданскую войну…
Да, Мекка русской эмиграции кипела политическими страстями. Не миновала чаша сия и Антона Ивановича…
«По приезде в Париж сразу окунулся в водоворот эмигрантского политиканства, подвергаясь „уловлению“ со стороны одних, желавших использовать мой авторитет и мое перо, и травли со стороны других — и справа и слева.
Великий князь Николай Николаевич через Кутепова выразил желание повидаться со мной. Я отношусь к нему с уважением, но не пошел. Что я могу сказать ему? Что дело его обречено, ибо все окружение его, утопая в дрязгах, под прикрытием двусмысленной фразеологии проводило идеи реакции, реставрации старого режима?
Врангель, крайне обеспокоенный моим появлением на парижском горизонте в 1926 году, когда парижская воинская и гражданская общественность чествовала меня банкетом, совершенно неожиданно приезжает в Париж и, хотя в последующие годы мог убедиться в том, что я ничем и никак не мешаю ему „спасать Россию“, продолжает интриговать против меня.
Кутепов заходит часто, ища моральной поддержки против Врангеля и не особенно жаловавшего его (Кутепова) великокняжеского окружения. Спрашивал не раз моих советов, но их редко исполнял, обиженный моим скептическим отношением к его работе в Советской России.
Завершение „Очерков…“ предоставило мне свободное время. И я хотел и мог использовать его для русского дела. Ни в какие политические партии и организации я не входил. Национальное самосознание русской эмиграции замутилось донельзя. Заблудились в трех соснах…
Свой двуединый символ веры я определил кратко: „Свержение Советской власти и защита России“.
И вот оказалось, что для такой постановки национальной русской проблемы нет места в современной эмигрантской печати!..
„Последние новости“ изъяли вовсе из своего лексикона понятие „национальный“, подменив его презрительным „националистический“. Как партия Милюкова, так и его газета огульно поносили русское прошлое, осуждали в целом Белое движение и, главное, относились с каким-то полупризнанием к Советской власти.