Японское контрнаступление выдохлось еще раньше русского. И почти одновременно обе стороны отказались от продолжения операции.
В такой сложной стратегической и оперативно-тактической обстановке началась в конце октября 1904 года боевая деятельность Деникина в качестве начальника штаба в Восточном отряде генерала Ренненкампфа.
С непосредственным начальником Антону Ивановичу повезло: генерал Ренненкампф был личностью неординарной. Из воспоминаний Деникина:
«Генерал Ренненкампф бш природным солдатом. Лично храбрый, не боявшийся ответственности, хорошо разбиравшийся в боевой обстановке, не поддававшийся переменчивым впечатлениям от тревожных донесений подчиненных во время боя, умевший приказывать, всегда устремленный вперед и зря не отступавший… В конце июня, после тяжелых дней Тюренчена и Вафангоу, излагая в донесении государю причины наших неудач, генерал Куропаткин, между прочим, писал: „Резкое отношение генералов Засулича и Штакельберга, в особенности последнего, к подчиненным помешало установить правильные отношения между ними и войсками“. А генералы Мищенко и Ренненкампф „пользовались авторитетом и любовью“. Действительно, Засулича войска не любили, Штакельберга ненавидели. Что же касается Мищенки и Ренненкампфа, которых я знал близко, эта характеристика требует некоторого исправления. Мищенко, о котором я буду говорить впоследствии, и сам любил людей, и его любили. Ренненкампф же смотрел на людской элемент своих частей как на орудие боя и личной славы. Но его боевые качества и храбрость импонировали подчиненным и создавали ему признание, авторитет, веру в него и готовность беспрекословного повиновения. Близости же не было».
Отношение между китайским населением и войсками отряда не вызывали сложностей. Конечно, бывали эксцессы, как и во всех армиях, во всех войнах. Но так уж сложилось исторически, что русский человек в своей ментальности не был заносчив. Зато образовавшуюся лакуну заполнила общительность. К китайцам солдаты относились добродушно.
Населенные пункты часто переходили из рук в руки, так что можно было сравнить два «режима». Аккуратные японцы, отступая, оставляли обыкновенно постройки в порядке, тогда как наши солдаты, и в особенности казаки, приводили их в нежилой вид. Чтобы заставить людей бережнее относиться к жилью, Ренненкампф приказывал при повторном занятии селений размещать роты и сотни в тех самых строениях, которые они занимали раньше.
Во всех прочих отношениях японский «режим» был тяжелее. Презрительное отношение японцев к китайцам, буквально как к неодушевленным предметам, и жестокость реквизиций угнетали население. В особенности возмутительны были реквизиции… женщин, которые производились не самочинно, а по установленному порядку… Даже на аванпостах японских застав, внезапно захваченных русскими, обнаруживалось несколько запуганных и замученных «реквизицией» женщин…
Однако отношения с китайским населением осложнялись, по наблюдениям Деникина, на театре военных действий еще более, нежели в Заамурском округе пограничной стражи рабской зависимостью от китайских переводчиков. Порушенный традиционный быт породил среди китайцев много «добровольцев», предлагавших услуги по части шпионажа и русским, и японцам. Пойманные с поличным, они гибли сотнями, но изменить что-либо было трудно, так как при допросах и расследовании никто не мог поручиться, что китаец-переводчик не оговаривает по злобе и не сводит личных счетов с допрашиваемым. Всякое бывало. В походном дневнике Антона Ивановича, опубликованном впоследствии в «Пути русского офицера», приводится такой эпизод.
«Был у нас тут прапорщик один — так, никуда не годный, — говорил мне Маноцков. — Большое дело у него в столице и жена молодая. Пуль боялся и все по дому тосковал. Только однажды привозят его два казака раненного в ногу и тут же двух китайцев, связанных вместе косами. Оказывается, ехал он с казаками в Шахедзу, в обоз. Остановился по дороге и говорит казакам: „Вы тут подождите, а я в рощу за надобностью зайду“. Прошло минут пять, слышат казаки выстрел. Побежали в рощу и видят — лежит прапорщик раненый, а в стороне два испуганных китайца бегут. „Вот, — говорит прапорщик, — мои убийцы…“
Посмотрел я его — рана пустая, но температура очень высокая. Одно только смутило меня — вокруг входного отверстия как будто ожог. Да… Китайцев допросили через переводчика. Что он наговорил — не знаю, но, на основании его допроса, китайцам срубили головы. А прапорщик… Слышу я из лазаретного отделения какие-то звуки. Бред не бред, стон какой-то. Захожу и вижу: сидит на кане прапорщик с широко открытыми глазами и сам с собою разговаривает. Узнал меня. „Манзы, где, где манзы, что с ними сделали?“ — спрашивает. „Казнили“, — говорю. „Послушайте, какой ужас. Боже, да что же это такое. Поймите, это я сделал сам, слышите, я сам…“ — Маноцков замолк.