„Потом?“ — спрашиваю его. „Потом его эвакуировали“. — „Почему же вы не обличили прапорщика?“ — „Потому, что я врач, а не прокурор. К тому же отрубленные головы не поставишь обратно на место“».
…В октябре 1904 года наместник Дальнего Востока адмирал Алексеев, сознавая свое несоответствие роли главнокомандующего, третий раз попросил Николая II об отставке. И ввиду значительного усиления Маньчжурской армии корпусами из России предлагал создать Вторую армию, «возглавив обе армии авторитетным полководцем». Так он подсказывал почетный выход для Куропаткина, который мог оставаться командующим одной из армий, а смещение и замена коснулась бы только адмирала Алексеева как главнокомандующего. Наместник был освобожден от должности, и главнокомандующим стал… генерал Куропаткин. Чего только не случается в коридорах власти!
После этого Маньчжурская армия была преобразована в три армии, во главе которых стали: 1-я — генерал Линевич, 2-я — генерал Грипенберг и 3-я — генерал барон Каульбарс.
Отряд генерала Ренненкампфа вошел в состав 1-й армии.
Деникин как начальник штаба отряда организует усиленную разведку. В середине ноября генерал Ренненкампф, тяготившийся затишьем, лично пошел с небольшим отрядом (3 батальона, 4 сотни, 12 орудий) в направлении на деревню Уйцзыюй. Отряд шел по широкой лощине между двумя рядами сопок, с которых в любой момент могли посыпаться неприятельские пули. Для охранения вперед высылались конные заставы; казаки спешивались, карабкались на сопки вправо и влево и прикрывали колонну, после подхода присоединяясь к ней. А впереди шли новые заставы — перекатами. Остановились на привал. Деникин пишет первое донесение в штаб армии. Холодное утро. Воздух чист и прозрачен. Слышен непрестанный и назойливый свист— вззы… вззы, точно шмели. Ренненкампф обращается к начальнику штаба:
— Ну-с, Антон Иванович, поздравляю вас с боевым крещением!
Оказалось, жужжали японские пули, проносившиеся над их головами, но внимания на них никто не обратил.
Отряд сбил противника с перевала Шунхайлин и, выбив японцев из Уйцзыюй, занял деревню. В ней заночевали, выставив аванпосты на прилегающих сопках. Офицеры проснулись на рассвете, разбуженные сильным огнем с сопок, где должны были стоять аванпосты… Оказалось, что японцы ночью, громко говоря по-русски, подошли вплотную к нашим двум заставам, сбили их, заняли гряду и открыли сверху по деревне огонь. Пули сыпались, как горох, по крыше и стенам штабной фанзы. Тотчас же выслан был батальон на подкрепление передовых частей.
Штаб же, по заведенному Ренненкампфом обычаю, собирался не спеша, как в мирной обстановке: под пулями во дворе фанзы проделывали утренний туалет, под пулями пили чай, даже как будто дольше обыкновенного; потом пошли к резерву, стоявшему открыто в лощине у перекрестка дорог. Начался огонь по резерву. Там зашевелились, санитары пронесли раненых. Деникин обратился к генералу Ренненкампфу:
— Ваше превосходительство, надо отвести резерв под ту сопку.
— Погодите, после ночной тревоги люди нервничают. Надо успокоить.
— Так мы останемся здесь для успокоения, а резерву все-таки разрешите укрыться?
Разрешил.
Да, традиция не слишком бережного отношения к собственной жизни создавала определенное отношение в войсках не только к начальнику, но и к его штабу.
23 ноября наши аванпосты у Цинхечена были потеснены японцами, а 24-го утром высланный вперед авангард обнаружил наступление по лощине густых колонн противника. Начался Цинхеченский бой.
Генерал Ренненкампф со штабом выехал на наблюдательный пункт на командной высоте, с которой видна была вся панорама боя. От начальника авангарда — командира казачьего полка получили тревожное и сбивчивое донесение. Ренненкампф послал ему полевую записку неприятного содержания и выругался:
— Боюсь, что этот… мне все напутает!..
— Ваше превосходительство, разрешите мне принять авангард, — воскликнул Деникин.