После той «запорожской сечи», какую представлял собой конный отряд генерала Мищенко, в штабе 2-го корпуса А. И. Деникин попал в совершенно иную обстановку.
В штабе царило тягостное настроение, в особенности во время общего с командиром обеда, участие в котором было обязательно. По установившемуся этикету только тот, с кем беседовал командир корпуса, мог говорить полным голосом. Выговоры сыпались и за обедом. Однажды капитан Генерального штаба Толкушкин, доведенный до истерики разносом Скугаревского, выскочил из фанзы, и через тонкую стену было слышно, как кто-то его успокаивал, а он кричал:
— Пустите, я убью его!
В столовой водворилась мертвая тишина. Все невольно взглянули на Скугаревского. Он, не поведя бровью, продолжал начатый разговор.
Однажды Скугаревский обратился к Антону Ивановичу:
— Отчего вы, полковник, никогда не поделитесь с нами своими боевыми впечатлениями? Скажите, что собой представляет генерал Мищенко?
Деникин, немного подумав, ответил:
— Есть начальник и начальник. За одним войска пойдут куда угодно, за другим не пойдут. Один…
И далее полковник провел параллель между Скугаревским, не называя его, и Мищенко. Скугаревский выслушал совершенно спокойно и даже с видимым любопытством, а в заключение поблагодарил Антона Ивановича «за интересный доклад».
Антону Ивановичу повезло: генерал А. П. Скугаревский при всех его отрицательных качествах, надо полагать, не был злопамятным человеком. В 1908 году, когда он возглавил комитет по образованию войск, попросил военного министра привлечь в комитет полковника Деникина…
Служба в штабе сумасбродного командира стала тяготить Антона Ивановича. Поэтому, воспользовавшись начавшейся эвакуацией и последствиями травмы ноги, уехал наконец в Россию…
ПЕРВАЯ РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ДЕНИКИН
Революция в значительной степени есть расплата за грехи прошлого.
Увидев на рельсах людей в офицерской форме, грозно размахивающих револьверами, машинист паровоза отчаянно затормозил. Клубы пара обволокли моложавого полковника и еще нескольких офицеров.
— Что случилось, господин полковник? — прокричал испуганный машинист.
— Вы сейчас же перецепите паровоз к нашему составу, стоящему на втором пути, — сказал полковник тоном, не терпящим возражений.
— По какому праву? Мы идем строго по расписанию, у нас есть разрешение от смешанного забастовочного комитета.
— Какого комитета? — с возмущением воскликнул полковник. — Вы посмотрите на анархию и хаос, именуемый революцией! Пока наш почтовый поезд пытался идти по расписанию, мы делали не более 100–150 километров в сутки. А однажды солдаты проезжавшего эшелона, у которых испортился паровоз, отцепили и захватили наш.
— Но мы-то здесь при чем, господин полковник? У нас есть разрешение от смешанного забастовочного комитета, я вам уже говорил!
— Мне очень жаль, но я вынужден нарушить установленный порядок в силу чрезвычайных обстоятельств.
— Но есть революционные власти. Обратитесь к ним в конце концов, ваше высокоблагородие!
— Полноте, милостивый государь! О чем вы говорите. Какие это, с позволения сказать, революционные власти?
— Как какие, революционные власти — с какой-то внутренней неуверенностью в голосе произнес машинист. — Мы подчиняемся…
— Уже слышал, милостивый государь! — жестко ответил полковник. — Я с ноября 1905 года еду в поезде по Сибирской магистрали, пробираясь из Маньчжурии в Петербург. А сейчас декабрь. Бесконечно долго ехал по целому ряду новоявленных, с позволения сказать, «республик» — Иркутской, Красноярской, Читинской. Несогласованность в распоряжениях ваших революционных «республик» и ряд частных забастовок иногда вовсе приостанавливали движение: в Иркутске, где нам пришлось поневоле прождать несколько дней, скопилось, к вашему сведению, до 30 воинских эшелонов и несколько пассажирских поездов. К этому времени по всей дороге чрезвычайно трудно было доставать продовольствие, и мы жили в дальнейшем только запасами, приобретенными в Иркутске.
— Но я-то здесь при чем, ваше высокоблагородие? — отчаянно проговорил машинист.
— Вы, конечно, нет. Да, наверное, хватит выяснять отношения. Стало очевидным, что законным путем никуда не доедешь. Извольте выполнять приказание!
— А если я не подчинюсь?
— Не советую, буду стрелять!
— Ладно, ваша взяла. На кого прикажете жаловаться?