Обстановка весьма необычная для него и для нас. Впечатление большое.
Асенька, так все это правда? И в хмурую осень может выглянуть яркое, летнее солнце? И не только осветить, но и согреть? Это правда? И ничто не помешает? Желанная моя…»
Смотрите, генерал обронил между строк: «Желанная моя…».
«18 (31) мая 1916.
Дома не вполне благополучно. У матери продолжается страшная слабость. На этой почве анемия мозга. На фронте без перемен. В служебном положении некоторая перемена. Необычно быстрое движение: за доблесть стрелков в сентябрьских боях меня произвели в генерал-лейтенанты».
«21 мая (3 июня) 1916.
Не могу удержаться, чтобы не сказать несколько слов. Хотя меня терзают во все стороны. Почему — узнаете скоро. Вся моя жизнь полна вами».
…«Вся моя жизнь полна вами» — это уже даже больше, чем косвенное признание в любви…
«26 мая (8 июня) 1916.
Дорогая моя, писал 21-го, накануне перед решительными боями. Соблюдая тайну, не писал об этом. 22-го начался страшный бой, 23-го разбили наголову австрийцев, 24-го преследовали, 25-го опять большой бой, овладели важной стратегической линией и сегодня отдых. Об огромном успехе всего Юго-Западного фронта знаете из газет. Но маленькая деталь: боевое счастье неизменно сопутствует моей дивизии. Благодаря доблести стрелков, мне удалось взять 9500 пленных, 26 орудий и т. д.
От бессонных ночей… очутился в городе (Луцк), взятом нами в бою, в весьма непривычной обстановке: в хорошей большой комнате гостиницы; вместо походной кровати — мягкий матрац и т. д. Мелочи жизни — упрощенной боевой обстановкой.
Словом, все идет прекрасно. Одного лишь недостает: мучительно хочется видеть вас, хочу вашей ласки, милая.
Выспался за все время. Дома по-прежнему. Мы идем так быстро вперед, что почтовое сношение несколько расстроилось. До свидания. Желанная».
«31 мая (13 июня) 1916.
Родная моя, все больше и больше развертывается картина колоссального разгрома австрийской армии. Больше нет места пессимизму. Подъем необычайный. Никогда не бывалое превосходство материальных сил, перевес числа, а про дух я и не говорю. С чувством глубокого удовлетворения слушаю, что говорят про моих стрелков. Их подвиги становятся уже легендой. Благословляю судьбу, давшую мне возможность вести в бой такие части.
Успех Юго-Западного фронта, несомненно, повлечет за собой и более широкое наступление, быть может, и союзники встрепенутся.
Письма получаю с большим опозданием, что вносит задержку в преемственность их.
Асенька, пожалуйста, бросьте Петроград — ведь это моя первая просьба, которую вы до сих пор не хотите выполнить. Первая! Мне кажется, что вам следовало бы поехать в Шостку, к своим родным. И все было бы несравненно проще, если бы вы признали мои права и обязанности и в качестве моей невесты (хотя бы неофициальной — для своих) стали в совершенно независимое материальное положение от своих».
Это уже в духе Деникина, по-солдатски прямолинейно: моя невеста…
Признания генерала с предложением руки и сердца явились для молодой особы неожиданностью. Генерал Деникин был другом семьи, из поколения ее родителей. Она гордилась расположением к себе боевого генерала, доблесть которого стала широко известна. Но уважать — не значит любить.
Разница между ними 20 лет. А тут еще война, которая, увы, не молодит…
«4 (17) июня 1916.
Наши последние дела попали в печать. Но корреспондентам чуждо понимание спокойной, эпической природы боя. Им нужен анекдот, нужно, чтобы „било в нос“. Обидно читать все это вранье. Печать уважаю, но корреспондентов выпроваживаю».
«5 (18) июня 1916.
Теперь упорный бой с выручающими австрийцев германцами. Мои полки расхвалены, обласканы вниманием всех — уже растет легенда… События — как в калейдоскопе. В течение дня несколько раз испытываешь и радость, и жуть: стрелки отходят… контратака, австро-германцы разбиты, ведут 900 пленных… На правом крыле вновь потеснили… нахлынули.
Вот и сегодня. Еще полдень, и уже трижды менялась обстановка. Но Бог благословляет наше орудие. В конечном результате неизменный и полный успех.
Но сердце… но нервы! Ложатся морщины лишние, седеет голова и светлеет череп. Вы увидите старика».