Полицейский подъехал на велосипеде к Нике, спросил, в порядке ли она, сказав, что она выглядит не очень хорошо…
Она потеряла сознание.
Глава 3
НЕВЕРОЯТНЫЙ ГОСТЬ
Кабинет был любимой комнатой Эрнеста в его викторианском особняке, и сейчас он сидел там, в кожаном кресле с подлокотниками, уставившись в никуда, мыслями уносясь в другие времена.
Большую часть своей жизни он прожил в четырех стенах этого кабинета. В 1980-х годах он установил Apple II на большом антикварном столе, и именно там написал код для своего раннего программного обеспечения для микрокомпьютеров. В начале 2000-х, после того как он продал компанию за сумму, превышавшую все его потребности, он проводил дни в капитанском кресле за письменным столом, писал статьи для журнала Wired, технических изданий и многочисленных национальных газет, обычно воспевая чудеса зарождающегося интернета.
После того как Нети, его жена, с которой он прожил в браке более двадцати пяти лет, умерла от рака яичников несколько лет спустя, он проводил большую часть дней на диване «Честерфилд, - читая исторические книги и литературу, на которые у него не хватало времени в молодости. Шкафы по обе стороны от камина по-прежнему были заполнены книгами таких авторов, как Черчилль, Геродот, Шекспир, Диккенс и его любимый писатель — Толкин.
В последнее время Эрнест в основном не заглядывал в кабинет, но сегодня вечером он вернулся туда. С момента постановки диагноза «рак» у него было много мыслей, и именно здесь ему лучше всего удавалось сосредоточиться.
Он поднял глаза на портрет Нити, висевший на обшитой дубовыми панелями стене рядом с не менее роскошными и довольно тревожными портретами его родителей. Портрет был скрыт в тени, и он осознал, что не заметил, как наступил и прошел сумерки. Он включил лампу в стиле Тиффани, стоящую на столике рядом с ним, и снова посмотрел на портрет. Нити позировала для картины, откинув свои пышные чёрные волосы вперёд, на левое плечо. Её глаза — большие, тёмные и пронзительные — смотрели с лица, гладкого и нежного, как карамель. Сердце защемило, как и каждый раз, когда он думал о ней.
- Каковы шансы, — пробормотал он про себя, — что нам обоим выпадет несчастная удача увидеть приближение собственной смерти…
Конечно, Эрнест никогда не питал иллюзий, что проживет вечно. Но он все еще был достаточно крепок, чтобы думать о сроке своей жизни не в недели или месяцы, а в годы. Он был в лучшей форме, чем большинство людей его возраста. Каждый день он проходил пять миль. По выходным играл в теннис в своем клубе. Питался правильно.
Он не должен был умереть до своего семьдесят второго дня рождения.
И уж тем более он не должен был знать, когда и как он умрет.
Людям, умиравшим от сердечного приступа, везло. По крайней мере, сердечный приступ не предупреждал о своём приходе и заканчивался, прежде чем ты успевал это осознать.
По словам одного из онкологов, к которому обращался Эрнест, его рак дал метастазы настолько, что лечение, скорее всего, продлило бы его жизнь всего на два месяца, может быть, на три. - Нет, спасибо, — подумал он. Химиотерапия и вся эта хрень не стоили того, чтобы умереть в марте вместо декабря.
Итак, шесть месяцев, плюс-минус.
И, возможно, лишь половина этого времени — относительно хороших дней, прежде чем симптомы начнут проявляться. Он видел всё это на примере Нити: пролежни, переломы костей, рвота, потрескавшиеся губы, а кульминацией стало то, что он оказался прикованным к постели в больнице, дыша кислородом из баллона через назальную канюлю, чувствуя, будто его душат, и умоляя о последней капле морфия.
Эрнест знал, что у него было два варианта. Он мог поступить так, как это делают в тех фильмах про «список желаний, - и прожить то немногое время, которое у него осталось, на полную. Он мог отправиться в путешествие по Канаде. Попробовать акулу в Исландии. Подняться на Мачу-Пикчу. Отправиться в роскошный круиз куда-нибудь. Он мог бы сделать всё это, конечно, но всё было бы не так, как в кино. В свои последние дни он не обрёл бы ни счастья, ни любви, ни какого-то глубокого понимания человеческого существования. Он обрёл бы лишь ещё больше печали. Потому что каждый час каждого дня в глубине его сознания (так же настойчиво, как рак, пожирающий его изнутри) грызла бы мысль о том, что он на час ближе к порогу Смерти.
Оставался второй вариант — никогда больше не думать о тикающих часах, и единственный путь к этому был…
В приступе ярости он швырнул хрустальный стакан, который держал в руке, через всю комнату. Стакан разбился о широкую переднюю панель его письменного стола. Виски разбрызгался по ковру «Хорасан» — подарку на шестидесятилетие от иранского делового партнера.