И непрерывный поток этих стройных и улыбающихся девушек делал именно это. Они знали, что «Happy Jack’s» — излюбленное место экспатов, и высматривали богатого иностранца. - Богатый, - конечно, — понятие субъективное. Для этих девушек все иностранцы были богатыми — многие из них выросли в хижинах с жестяными крышами, тесно прижавшихся к каналам Бинтхань или в других трущобных районах, где босоногие дети бегали как сумасшедшие, а в каждом извилистом переулке устраивались одна-две нелегальные петушиные бои.
Уроженец Бунвилля, штат Миссури, Бак жил от зарплаты до зарплаты на пенсию в 1007 долларов, и он был достаточно богат, чтобы в любой вечер устроить одной из девушек приятное времяпрепровождение. Единственная проблема заключалась в том, что сегодня вечером ни одна из них, казалось, не проявляла к нему интереса.
Еще рано, — сказал он себе, заглатывая глоток виски. Ты найдешь кого-нибудь. Обычно так и бывает… даже если это будет та самая уродливая, которую никто другой не хочет.
Бак пошел в туалет. Стены были обклеены потрепанными обложками пластинок. Та, что оказалась прямо перед его глазами, когда он стоял у зловонного писсуара, — это была обложка альбома The Beatles «A Hard Day’s Night. - Толстяк, которого Бак узнал, но с которым никогда не разговаривал, спотыкаясь, вошел в туалет, в то время как Бак спотыкаясь выходил. Они обменялись кивком и ворчанием.
Вернувшись к своему столику, Бак обнаружил, что его друг, Шелби Пападопулос, сидит на временно освободившемся месте Бака. Шелби был невысоким, коренастым, глубоко загорелым греком-американцем, который жил в Сайгоне — для Бака Хошимин всегда оставался Сайгоном — уже почти двадцать лет. В свои шестьдесят один год он был на десять лет моложе Бака, но с его ангельским лицом и густыми темными волосами выглядел еще моложе.
Бак сел напротив него и нахмурился. — Где мой напиток?
Шелби поднял глаза от кружки с пивом. На нем была гавайская рубашка с расстегнутыми тремя верхними пуговицами, из-под которых виднелась массивная золотая цепь. Она гармонировала с золотыми пломбами во рту и золотым браслетом на запястье. — Официантка унесла его.
— Чёрт возьми, да она унесла! Я ещё не допил!
— Мне показалось, что ты уже допил, — сказал Шелби и бросил взгляд на город. Столик стоял на краю девятиэтажного здания, откуда открывался вид на площадь Лам Сон, Оперный театр Сайгона и собор Нотр-Дам. Гул уличного движения перебивался музыкой латиноамериканского лаунж-ансамбля, который только что начал играть в углу бара под беспорядочно развешанными гирляндами. — Прекрасная ночь, да?
Бак был слишком пьян, чтобы решить, хороший это вечер или нет. Он привлек внимание мамы-сан и знаком попросил ещё виски.
Шелби склонился вперёд, как заговорщик, и наклонил голову влево. - Видишь ту американку вон там?
Бак прищурился, и это, казалось, помогло ему не потерять ориентацию. Молодая женщина сидела за парой столиков от них. У неё был смуглый цвет лица, волосы цвета воронова крыла и глаза с длинными ресницами. Напротив неё сидел невысокий парень с седыми волосами, который, как предположил Бак, был примерно его ровесником. Но в отличие от Бака, он выглядел как богатый придурок. Дело было не в одежде в стиле преппи и не в кожаных лодочных туфлях. Дело было даже не в дорого выглядящих часах на его запястье и не в том, что он не носил носков с этими туфлями. Просто от него веяло богатством, той самоуверенностью, которую можно было носить как корону, когда в жизни не о чем беспокоиться. Бак ненавидел таких придурков, как он.
Он сказал Шелби: - Похоже, она занята.
— Она не занята. Это её дедушка. Но она меня так не интересует. Я подслушал их разговор, когда играл в бильярд…
Он застегнул молнию, когда Мамма-сан подошла с виски «Джим Бим» со льдом для Бака.
— У тебя новый друг, Бак? Вау! Молодец, — сказала полная женщина средних лет на пиджин-английском. - Сколько у тебя теперь подруг? Две? Но эта — красавица.
- Мне нравится это место, — сказал Шелби, наблюдая, как Мамма-сан удаляется, размахивая ногами.
- Я уже много раз приглашал тебя сюда.
- Как будто у меня нет ничего лучше, чем сидеть с старым пьяницей.
Бак фыркнул. - Ты и сам уже не молодой.
— По крайней мере, я ещё трахаюсь. — Он поднял пиво.
Бак поднял стакан и сделал большой глоток. Виски прожёг себе путь по горлу и согрел желудок.
— Так вот, та девчонка вон там и её дедушка разговаривали, — продолжил Шелби. — Парень — ветеран, как и ты, — только не наряжается в свою старую форму, как придурок.