Кажется, я начинаю терять рассудок.
Думаю, может, дневник виновен в том, что со мной происходит? Да и в моём побеге тоже? Вероятно, стоит бросить писать. Зачем мне это?
Запись Одиннадцатая.
Сижу на дорожке и смотрю на необъяснимое сооружение. Или не сооружение… Чудо. Светящаяся ярким жёлтым светом огромная колонна, тянущаяся из пустот низа в пустоты верха, не имеющая ни начала, ни конца. По крайне мере, видимого. Она далеко от меня, очень далеко. Думаю, дней пять пути. А то и больше. Но мне ничего не остаётся, кроме как идти к ней, ведь интуиция моя прямо-таки воспылала при виде колонны. Меня туда тянет, словно насекомого на свет лампы. Почему я раньше её не видел? Тут есть какой-то горизонт? Или пустота вокруг не любит пропускать свет через себя? Или это тьма? Она поглощает свет? Или эта колонна только что появилась? Появилась для меня? Опять куча вопросов… Но теперь… теперь мне как-то легче.
Свет от колонны такой прекрасный, такой тёплый, нежный. Он меня согреет, он меня обнимет, он меня поглотит. И я чувствую радость от этого. Даже какую-то гордость. Чувствую спокойствие. Будто та небольшая буря внутри меня вдруг утихла под нависшим над ней светом этой колонны. Это солнце? Но оно ведь другое… А что, если все наши фильмы, книги и музыка, являют собой некие метафоры? Тщательно замаскированное описание настоящего мира? Но зачем? Чтобы мы сами додумывались до этого? Странно звучит. Странно. Да и кто их тогда снимает?
Запись Двенадцатая.
Дорожка привела меня к подножью колонны. Если это можно так назвать. Прошло, судя по моим часам, семь дней после моей последней записи. Сижу в палатке из неизвестного мне материала. Тягучего какого-то, но в то же время приятного наощупь. У меня отдельная палатка, пока отдельная. Местные так принимают новеньких, так они сказали. Я могу жить в одиночной палатке всего два сна, затем… затем не знаю что будет, но пока у меня есть своё место. Кстати, палатка имеет встроенную батарею, похожую на мою в рюкзаке. Её провода подсоединены к тонкому матрацу, что лежит на полу. Так местные и питаются. Адаптировались. Молодцы.
Несколькими часами ранее я бездумно шагал по дорожке, глядя пылающим взглядом на жаркий свет колонны, как вдруг услышал звук. Новый звук за последние несколько дней. Первая мысль была о том, что впереди искра, и какой же я безответственный идиот, что не смотрел вперёд, но впереди была не искра, да и вспоминая сейчас тот шум, я отчётливо понимаю, что слышал слова. Точнее, не слова, а отдалённый шум, создаваемый скоплениями человеческих голосов. Я замер. Впереди, прямо у колонны, собрались люди — человек пятьдесят. Вокруг них был лагерь из палаток и каких-то других атрибутов. Места на дорожке не хватало, так что местные «расширили» эту дорожку, протянув в разные стороны отдельные «островки», на которых стояли палатки. Некоторые из них были просто огромные, десятиместные, что ли… другие были поменьше. В лагере присутствовало движение. Человеческое движение. Люди жили, они ходили туда-сюда, по своим делам.
Я приблизился.
Колонна оказалась просто колоссальных размеров — около километра диаметром. Дорожка моя вела прямо к колонне, затем расходилась в разные стороны, образовывая вокруг колонны кольцо. К этому кольцу по всей окружности примыкали и другие дорожки. Точно такие же полупрозрачные кольца и примыкающие дорожки были по всей высоте колонны. «Все дороги ведут сюда» — подумал я тогда.
Я какое-то время молчаливо созерцал величие неизвестного сооружения, жадно впитывая глазами и кожей порождаемый им пламенный свет, затем осмотрелся. Местные люди занимались своими делами: кто-то спал, кто-то сидел в позе лотоса прямо перед колонной, несколько человек шумно играли в какую-то карточную игру, кто-то тихонько сидел у палатки, откинувшись на неё спиной. И никому не было дела до меня. Меня будто и не замечали.
Я прошёлся по лагерю, одаривая каждого встречного растерянным и любопытствующим взглядом, и остановился за спинами тех, кто сидел на дорожке в позе лотоса, повернувшись сторону колонны; глаза их были закрыты, лица устремлены строго вперёд. Тут меня окликнул какой-то парень, стоявший чуть позади и сбоку. Звали его Синий. Странно, это ведь цвет, но не похоже было, что он глумился. Он немного рассказал мне о лагере.