Да, что-то разговор не клеится. Интересно, где у них тут газовая камера, я всё ещё плохо вижу. К тому же газ, накладываясь на выпитое мной, создаёт какие-то радужные комбинации в голове.
— Сейчас мы тебя сфотографируем.
— Это ещё зачем? — спрашиваю я.
— На память, — смеются фашисты.
— А где у вас тут газовая камера? — спрашиваю я.
— Что? — не понимают они.
— Ну, камера, — произношу я. — С газом.
— Ага, — говорят они. — И с душем. Сейчас будет.
Сейчас они меня расстреляют, — думаю я. — Ублюдки фашистские. И тут в комнату заходит полнотелый капитан, в смысле не капитан корабля, лет пятидесяти, с остатками совести в глазах и остатками бутербродов на кителе. Я понял, что это мой шанс и решил за него держаться, ну, не за китель, конечно.
Потом начинается старость, ты просто пустой изнутри, в тебе просто ничего не остаётся, тебя выдавили и всё тут, и выкинули так что можешь теперь гордиться своими протезами и медалями. Кому ты был нужен, по большом счёту, что ты делал на протяжении всего этого времени, почему тебя все ненавидят и почему ты им не можешь ответить даже этим? Где твоя ненависть? Где твоя злость? Что с тобой случилось? Во что тебя превратила система? Как же так — ты же неплохо начинал, ещё тогда, в свои 16-17, ты же был нормальным человеком, не совсем конченным и не целиком предсказуемым, что же ты так облажался, как ты посмотришь в глаза ангелам на кпп после того, как умрёшь в собственном говне, как ты им в глаза посмотришь, что ты им скажешь, они же тебя не поймут, они вообще никого не понимают, никого-никого.
— Кем же ты будешь?
— Учителем.
— Какой же из тебя учитель? Ты же пьяный весь.
Так, нужно как-то отсюда выбираться, не то этот ублюдок меня точно расстреляет. Похоже, я ошибся. На этих фашистов никогда нельзя положиться, обязательно сдадут.
— Скажите, а как вас зовут?
— Меня? Хм. Николай Иванович. Николай Иванович Плоских.
— Как?
— Плоских.
— Можно я вас просто буду Николаем Ивановичем звать?
— Валяй.
— Николай Иванович…
— Ну?
— Вы понимаете, я вообще не пью.
— Я вижу.
— Серьёзно. Не пью. Вообще.
— А что ж ты так нахуярился?
— Николай Иванович, вы понимаете… Это мой декан.
— Что декан?
— Ну, у него день рождения сегодня, понимаете?
— Ага, и весь факультет бухал, да?
— Ну, нет, конечно. Он просто попросил помочь ему переехать. В новую лабораторию.
— Какую лабораторию?
— Новую. Переехать. Там, вещи перевезти, аппаратуру.
— Аппаратуру?
— Ну да. Колбы.
— Какие колбы?
— Ну, колбы, такие, знаете, — я пытаюсь объяснить ему, как выглядит колба, но сам не могу этого вспомнить.
— Ну и что?
— Мы химики.
— Я вижу.
— Серьёзно. Знаете, колбы там разные. —(Что я к этим колбам прицепился?) — Николай Иванович…
— Ну?
— У вас же дети есть?
— Есть, — говорит Николай Иванович, поправляя свой фашистский китель. — Сын. Такой же распиздяй, как ты, — Николай Иванович, похоже, попускается. — Клей вот начал нюхать, зараза такая. Я недавно полез в тумбочку.
— Полезли в тумбочку? — не понимаю я.
— Ну, у меня там МОИ вещи, понимаешь? Полез, значит, смотрю — клея нет, я к нему — ты что, говорю, охуёк — раньше сигареты МОИ курил, теперь клей МОЙ нюхаешь?
— Ваш клей? — Я его никак не могу понять. Что он говорит?
— Я для ремонта купил, — обижается Николай Иванович. — Для ремонту, понятно? А теперь какой ремонт, без клея-то?
— Да, — произношу я.
— А обрыгался чего?
— Не знаю, Николай Иванович, у меня это что-то последнее время с носом. Сплю плохо, во сне задыхаюсь. Рыгаю вот.
— Это у тебя гланды.
— Думаете?
— Точно, гланды. Тебе их нужно вырезать.
— Вырезать?
— Ага.
— Ну да, — произношу я, — Как же я их вырежу? Что же тогда останется? Возможно, гланды, это вообще лучшее, что во мне есть.
— Эх, сынок-сынок. Что же мне с тобой делать?
— Николай Иванович…
— Ну?
— Отпустите меня. Я больше не буду.
— Да куда же я тебя отпущу? Тебя же такого через пять минут снова подберут. Эти же вот два пидараса, которые тебя притащили, и подберут. Они молодые, для них это как вражеский самолёт сбить — можно новую звёздочку на борту рисовать. Так что сиди тут. Тут ты сейчас в наибольшей безопасности. Так, сейчас, где МОИ ключи, пошли — я тебя оставлю до утра в камере.
— В газовой?
В камере темно, вдоль стен стоят две скамьи, на одной валяется чувак в кожанке, между скамьями наглухо зарешёченное окно, Николай Иванович забирает мой ремень и шнурки и оставляет меня в темноте. Я сразу же бросаюсь к окну, не может быть, — думаю, — чтобы отсюда нельзя было сбежать, из любой газовой камеры можно сбежать, очевидно, что и из этой тоже. Что ты делаешь? спрашивает чувак, поскрипывая в темноте кожанкой, да вот, говорю, хочу как-то вылезти отсюда, ага, говорит чувак, а ты подкоп сделай. А что, — произношу, — отсюда никак не вылезти? Нет, — говорит он, — никак. Только подкоп. А ты откуда знаешь? — спрашиваю. Я, — произносит он, — вот в этой самой камере сидел ещё три с половиной года назад, когда меня взяли первый раз. Ух ты, — говорю, — так ты тут свой? Ты за базаром следи, — произносит чувак, — какой я ментуре свой? Ну, извини, — произношу, — не хотел тебя обидеть. А за что тебя взяли? На киче, — поучительно произносит чувак, и его кожанка обиженно скрипит, — не спрашивают за что, на киче спрашивают — по какой статье, понял? Понял, — говорю.