— Ну, этот дядя Роберт. Киллер какой-то.
— По-моему, он пидар.
— Думаешь?
— Точно пидар. Ты видел его кейс?
— Да…
— Что делать будем?
— Не знаю.
— Может, поищем Карбюратора?
— Где ты его найдёшь? На занятиях его нет. Я не знаю, где он ещё бывает.
— А у него, кроме нас, знакомые есть?
— Понятия не имею.
— Да…
— Ещё дядя этот. Пидар.
— Точно.
— Карбюратор расстроится.
— Думаешь?
— Точно расстроится. Всё-таки отец.
— Отчим.
— Один хуй.
— Карбюратор его не любил.
— Ну всё равно — семья. Такие вещи, знаешь, они на самом деле вставляют.
— Да ничего они не вставляют, — говорю я. — Я, конечно, ничего против не имею — там семья, родители, всё нормально, я к этому нормально отношусь. Просто это на самом деле не так уже и важно, как кажется, это такая фишка, что все только говорят — семья, семья, а на самом деле всем по хую, собираются только на похоронах и поминках, и всё. Понимаешь?
— Ну, нет, — говорит Вася. — Я не согласен. Я своих родителей люблю.
— Ты их когда в последний раз видел?
— Какая разница? — произносит Вася. — Мне их не нужно видеть, чтобы любить.
— Слушай, — вдруг говорит ему Собака, — а ты можешь представить себя на похоронах у своих родителей?
— Ты что — ёбнулся? — обижается Вася. — Что ты несёшь?
— Да так, — произносит Собака, — ничего. А вот меня на похороны, наверное, и не пригласят, ну, в смысле, если они загнутся.
— А как ты себе это представляешь? — спрашиваю я. — Тебе что — нужно поздравительную телеграмму присылать: «Дорогой Собака Павлов, приезжай — на двух евреев стало меньше!»?
— Ну, я не об этом.
— А о чём?
— Не знаю, просто я думаю, если с ними что-то случится, всё равно свалят на меня, они привыкли всё валить на меня.
— Просто ты антисемит, — говорю я.
— Всё равно, — произносит Вася, — тут ты гонишь. По-своему это прикольно.
— Что, — говорю, — поминки?
— Нет, ну там родители, семья. Я вот разгребу тут всё и обязательно свалю домой. У меня мама в Черкассах.
— Понимаешь, — говорю я ему, я на самом деле ничего не имею против. Семья так семья, мама так мама. Понимаешь, мы когда-то с братом, ещё когда я в школу ходил, обчистили один дворец культуры, небольшой такой. Вынесли аппаратуру.
— Для чего?
— Не знаю, просто — пёрло нас, решили что-то обчистить. Вытащили несколько усилителей, примочки там разные, даже часть барабанной установки, прикинь.
— Ну, и что вы с ними делали?
— Продали. В другой дворец культуры. Там даже не спрашивали откуда это у нас, лохи. Мы в принципе дёшево продали, потому и спрашивать было без понта. Продали. А потом пошли в магазин и накупили дисков.
— Дисков?
— Да. Кучу винила, ещё у чувака, ну, который всё это продавал, под прилавком был фирменный «Депеш Мод», прикинь, у них тогда только вышел двойной лайфовый альбом. «101» называется. Ну, мы и выкинули на него кучу бабок.
— Серьёзно?
— Ну. А самое прикольное знаешь что?
— Что?
— Это было вообще единственное, что мы с братом купили ВМЕСТЕ.
Срань, что делать, я бы его и не искал. Для чего это ему нужно, и покойному — для чего это нужно, он ему и живому не сильно нужен был, а теперь — так и вообще, он теперь где-то по дороге в свою Валгаллу, ковыляет сквозь космический мрак на своей единственной ноге и лишь ангелы, стоя вдоль дороги, салютуют ему, беря под козырёк и оголяя оборванные в боях верхние конечности, покойный, бесспорно, должен попасть в рай для инвалидов, должно же быть там какое-то разделение, не запускают же их всех через одни ворота, хотя — откуда мне знать. В самом деле, откуда мне знать, может как раз худые и долговязые ангелы в эсэсовских шлемах со шмайссерами наперевес собирают и здоровых, и инвалидов перед огромными сияющими вратами, на какой шрифтом Родченка написано «Труд освобождает», собирают всех в кучу, кто пытается сбежать — того просто пристреливают и оттаскивают в соседние тучи, наконец выходит святой Пётр, такой Буратино с большим золотым ключом, открывает врата и ангелы начинает загонять туда массовку, заталкивают их и уже там, во внутреннем дворике долбанного рая, делят на колонны и ведут разными дорогами, каждая из которых, однако, непременно заканчивается большой газовой камерой.
А потому у чувака есть ещё двое суток, чтобы дойти до своей конечной и остановиться навеки в депо, сдав оружие ангелам и получив от них большой железный крест за героизм на восточном фронте. То, что он добровольно вывалил свои мозги на кухонный пол, ни о чём не свидетельствует — бывают в жизни такие моменты, когда наивысшей добродетелью и наибольшим моральным поступком есть освобождение окружающих от своего присутствия, такие вещи понимать надо.