Поэтому мы ей обязательно позвонили бы, если бы было откуда, но выходит так, что ближайший телефон находится на кпп, где нас ожидают охранники с ятаганами и огнемётами, с ручными гранатами и противопехотными минами, заботливо закопанными на заводских клумбах, одно слово — я бы туда не шёл, особенно имея при себе усатого Молотова, лучше в другой раз, как-нибудь, когда всё наладится, мы лучше сейчас соберём всё, что нам нужно — говорим мы между собой и собираем всё бухло и остатки драпа, Вася даже брошюры берёт с подоконника — и вылезем через забор. Я ещё говорю, может, — говорю, — записку Карбюратору оставим, чтобы знал где нас найти, но Вася скептически произносит, что это будет записка не Карбюратору, а прокурору, поэтому, действительно — для чего нам лишние хлопоты, раз уже так случилось, то нужно достойно выйти из этих обстоятельств, иначе и быть не может. Чапай дальше переворачивается в кровати вокруг собственной оси, так будто кто-то его во сне раскручивает, будто какой-то маховик, желая запустить в действие что-то очень важное для этого мира, но оно всё никак не запускается, крути этим маховиком не крути, всё равно ничего не выйдет, лишь это измученное и больное тело будет болеть, как осколок, всаженный дьявольскими артиллеристами в задницу марксизму-ленинизму и оставленный там на память про ещё одну утраченную душу.
Мы пересекаем утренний частный сектор, выходим на ту самую площадь перед цирком, я тащу усатого Молотова, Собака тащит бухло, брагу мы конечно не сцеживали, но свои, честно вырванные у дяди Роберта три коньяка, мы оставили при себе, а Вася идёт просто так, ему хуже всех, во всяком случае он так говорит и у нас нет причин, чтобы ему не верить. Нам тут только перебежать через мост, свернуть к церкви, проползти несколько кварталов и выйти на площадь, там ещё раз перебежать улицу и заскочить в подъезд дома с башней, и если нам повезёт и нас никто не остановит, жизнь благополучно продлится ещё на несколько часов, до обеда — точно.
Маруся в который раз покрасилась. В оригинале её волосы, кажется, чёрные, наверное чёрные, это было бы естественно, всё-таки она из Кавказа, сейчас она выкрашена во что-то тёмно-красное и сильно подстриженное, на ней чёрный халатик, под которым уже ничего, кроме самой Маруси, нет, она вываливает всё это на нас, нам и без того плохо, а тут ещё такое, вы кто? спрашивает она сначала, потом узнаёт-таки Васю, меня она никогда не узнаёт, я уже даже и не обижаюсь, а Собака и вообще ни на что не претендует, ну, — произносит, — что — принесли? она ещё спит, просто стоя посреди коридора, стоит и спит, но о чём-то разговаривает с нами, плохо, правда, разговаривает, но хоть что-то, хорошо хоть вообще нас впустила, принесли? спрашивает она снова. что принесли? не понимает её Вася. ну, вы же обещали — произносит Маруся, я напрягаюсь, что-то тут не так, может, лучше сразу свалить и не ждать очередных неприятностей со стороны генералитета, вы же звонили только что, — полусонно говорит Маруся, — я же просила, это не мы звонили, — произносит Вася, — не вы? удивляется она, не мы. а что тебе нужно? спрашивает Вася. у нас всё есть, можно мы у тебя отсидимся? Маруся разочарованно пожимает плечами, мол, сидите, мне какая разница, поворачивается и исчезает у себя в комнате, а мы остаёмся в коридоре с нашим другом Молотовым, членом цк.
— Что-то она нам не рада, — говорит Собака и идёт на кухню.