— Она никому не рада, — произношу я, следуя за ним. — Чего ей радоваться.
— Ну а чего бы и не радоваться, — говорит Собака, разливая коньяк по глиняным кружкам. — Если бы мне кто с утра принёс три бутылки коньяка — я радовался бы.
— Если бы мне, — произношу я, выпивая, — с утра принесли бюст Молотова, я бы ещё подумал, радоваться ли.
— Нужно её разбудить, — произносит Собака, наливая по новой. — А то как-то нехорошо — пришли, сидим, бухаем.
— И правда — нехорошо, — говорю. — Но лучше не будить. Лучше самим поспать. Я, — говорю, — уже вторую ночь поспать нормально не могу. Сначала мусарка, потом этот марксист в кедах. Спать хочу. Пошли спать.
— Спать? — спрашивает Собака. — Знаешь, я сейчас в таком состоянии, что просто боюсь спать.
— Почему боишься? — спрашиваю.
— Я боюсь, что засну и просто не додумаюсь проснуться, понимаешь?
Собака наливает ещё, но я уже отказываюсь, всё, говорю, хватит, пошли спать, Собака недовольно поднимается, мы находим в одной из комнат на диване Васю, который закутался в какое-то одеяло и благополучно себе спит, и нам не остаётся ничего другого, как идти искать какую-то другую кровать, или диван, хоть что-нибудь, мы заходим в другую комнату и видим там посреди большой, хорошо известной нам кровати Марусю, уже даже без халатика, которая засунула голову под подушку и так спит и на нас особенно внимания не обращает, дивная бесконечная ночь, которая перетекает в точно такое же утро, наши друзья расползаются по углах и сними утрачивается какая угодно связь, они будто умирают ежедневно в 7 утра, выглядит всё это во всяком случае именно так, если не страшнее, всё — я сплю — говорю я Собаке, он подходит к кровати, двигайся, — говорит Марусе, и отталкивает её на край кровати, можешь спать, — говорит мне, нет, отвечаю, давай ты к ней, почему я? спрашивает Собака, а почему я? говорю, ты же спать хочешь, а я, — произносит, — её боюсь. Я вздыхаю и соглашаюсь, но всё-таки кладу между собой и Марусей Молотова, так — на всякий случай.
— О чёрт! — кричит она. — Это ещё что такое?!
Я просыпаюсь и испуганно смотрю вокруг. Рядом со мной на кровати сидит Маруся, совсем без ничего, прикрывается подушкой и испуганно смотрит на меня.
— Чёрт! — кричит она. — О чёрт! Это еще что такое?
— Не кричи, — пытаюсь я её успокоить. — Чего ты кричишь?
— Это ещё что такое? — показывает она на бюст рукой, другой придерживая подушку. Собака тоже проснулся и отбежал к двери. Похоже, Маруся его испугала.
— Это бюст, — говорю я ей. — Не кричи.
— Чёрт!
— Ну, что ты? — произношу я испуганно. — Бюст. Всего лишь бюст. Это мы принесли.
— Для чего? — недоверчиво спрашивает Маруся.
— Ну, просто так, — говорю. — Думали, может, тебе нужен.
— Мне не нужен, — нервно произносит она.
— Хорошо, сейчас мы его уберём.
— А как вы сюда попали? — спрашивает Маруся.
— Ты же нас сама пустила, — говорю растерянно.
— Для чего?
— Не знаю, — говорю. — Мы пришли, ты впустила.
— Вы принесли? — спрашивает Маруся, очевидно, что-то вспомнив.
— Что? — не понимаю я.
— Ну, что-нибудь.
— Вот, — говорю, — Молотова принесли.
— Какого Молотова? — не понимает она.
— Члена цк.
— Где он? — не понимает Маруся.
— Ну, вот, — показываю я на Молотова.
Маруся пытается что-то понять. Потом достает откуда-то сигарету с зажигалкой и начинает курить, нервно всё обдумывая.
— Вы давно тут? — спрашивает.
— Не очень, — говорю. — Часа два-три.
— Ясно, — говорит она.
Мы сидим с ней в её кровати и молча смотрим друг на друга. Она симпатичная, пьёт слишком много,но всё равно симпатичная. Особенно с подушкой.
— Хочешь покурить? — спрашиваю.
Она поднимает сигарету и показывает мне — мол, я же курю.
— Мы принесли, — произношу.
— Принесли? — она моментально просыпается. Похоже, это был пароль, во всяком случае — правильная комбинация слов, которая всё приводит в движение. Мне это даже самому понравилось, поэтому я повторил:
— Да, — говорю, — мы принесли.
— Чёрт, — произносит Маруся и, боязливо смотря на Молотова, кладёт подушку на место.
С утра на такие вещи лучше вообще не смотреть, или, если уже смотришь, то разве что сквозь пальцы. Мы так и делаем, и пока она ходит по комнате и собирает свои трусики и носки, натягивает свои драные фирменные джинсы, надевает разные медальоны и браслеты, мы идём себе на балкон и ждём её там. Она выходит с большой чёрной трубкой, и дальше мы уже просто себе стоим на балконе и почти ни о чём не говорим, так разве что — смотрим на утренние грозовые небеса, на пустой субботний муниципалитет, во всём этом помещается столько воздуха и влаги, будто мы внезапно оказались в чьих-то лёгких, например — в лёгких старой камбалы, что наглоталась ледяных арктических волн и теперь лежит себе на дне океана, молча страдая от передоза.