И строители-инженеры положили на карту линейку так, чтобы не задевать Кадников. Но кадниковским обывателям и купечеству от этого не стало лучше. Шли годы. На Северной железной дороге вырастали станционные посёлки с чайнушками, постоялыми дворами, с торговыми лабазами, а уездный городок хирел и чах.
В дни, к которым относится наше повествование, спокойствие уездного городка нарушалось лишь частыми призывами в Красную Армию и военной подготовкой, проводимой здесь с новобранцами и добровольцами.
…В казарме, на окраине города, командир-инструктор Клапышев после тактических занятий собрал бойцов для беседы.
Красноармейцы впривалку сидят на полу. Командир курит и, расхаживая взад-вперёд, думает, с чего и как по новому образцу начать «словесность». Выбросив за окно окурок, Клапышев заводит такую речь:
— Товарищи-братишки, я, конечно дело, не оратор, не мастак говорить речи. Я такой же, как и вы, — свой деревенский, но прошёл военную выучку в старой армии — раз, в учебной команде при советской власти — два. Говорить мне речи нелегко, потому как привычки не имею. Сегодня вот у нас беседа насчёт разницы между царской армией и новой нашей Красной Армией. Ну, кто мне скажет, какая такая разница?
Клапышев обводит глазами красноармейцев и показывает на одного из них, уткнувшегося в книгу.
— Никонов, как по-вашему?
Из взвода поднимается красноармеец в старой шинели, едва достающей ему до колен.
— По-нашему, товарищ командир, раньше били солдата по морде, а нынче не полагается. И опять же воевать: раньше за царя, а нынче наша армия против царей воюет — за рабочих и крестьян.
— Садитесь! А вот вы, — Клапышев смотрит в список, — товарищ Чеботарёв, скажите: правильно, ответил Никонов?
Терентий встаёт, поправляет на себе стёганую фуфайку, мнёт в руках фуражку и добавляет:
— И ещё я скажу, что раньше командиры-офицерьё были из богачей, а теперь — из рабочих да батраков, и воевать приходится за освобождение трудящихся от капитала. Раньше попы обманывали солдат и всех прочих, а теперь революция свергла царя и бога…
— Правильно! Садитесь! Вот на эту тему я с вами и поговорю. Оно не мешает каждому голову (Клапышев постукал себя кулаком по лбу) умом-разумом набить. Вы все люди молодые и должны многому обучиться.
— Понятно, товарищ командир.
— Ну, я продолжаю. Значит так. Раньше солдату затемняли голову, а теперь — нет. Сейчас я вам освещу этот вопрос. Нас, солдат, раньше начальство за людей не считало. В Питере в общественных местах до революции были объявления: «Солдатам и собакам вход воспрещается». Вот видите… А на фронте офицеры так отчитывались перед генералами: «Осталось после боя столько-то штыков», а не людей, потому что наш брат солдат считался дешевле всего. Попотел наш брат. Невесело служилось. А чуть в поход, слышим — команда: «Запевала, арш на средину!» Идём и без всякой охоты поём то «Пташечку-канареечку», то затянем «Взвейтесь, соколы, орлами! Полно горе горевать…». А мы служили и горевали. Песня не ахти что значит, если тебе унтер в лицо кулаком тычет. Молитвы тоже не помогали.
Согласно прежнему закону подчинённому полагалось быть глупее своего начальника. Другому трудно, но приходилось представляться дураком. Раньше офицер — вы и ваше благородие, а солдат — ты, дурак и серая скотина. Офицерский кулак был главным средством воздействия на нашего брата… И почему, вы думаете, у прапоров и фельдфебелей были каблуки высокие? Это для удобства выстукивать каблуками перед вышестоящим начальством возможность продвинуться чином повыше.
Да, крепко нас муштровали в старой армии. Там вытяжка, выправка, поступь, шагистика считались главным. И горе было тому, кто оказывался неуклюж корпусом или неподвижен на ногу. Такой солдат считался глупее кавалерийской лошади, — та под музыку ходит, что надо!..
День за днём шли военные занятия с красноармейцами-добровольцами в уездном городишке Кадникове…
Терентий Чеботарёв хорошо освоил боевую трёхлинейную русскую винтовку. С завязанными глазами он быстро разбирал и собирал затвор. Иногда после занятий Терентий ходил в третий взвод, где находился пулемёт «Максим», и там с группой особо прилежных ребят учился овладевать этим сложным оружием, запоминая пулемётные части и их назначение. Если Клапышев иногда ядовито вышучивал незнаек, то Терентий этом отношении был неуязвим.
В часы досуга добровольцы гуляли по Кадникову. Терентий выделялся из молодёжной среды: нередко, сидя в уездной библиотеке за книжкой, он вытаскивал из кармана фуфайки исписанный лист бумаги, украдкой заглядывал в записи и топотом твердил, проверяя свою память: «Газы приводят пулемёт в движение. На передней части ствола имеется надульник. Газ мгновенно задерживается во втулке надульника и двигает ствол назад. При нажатии спускового рычага «Максим» стреляет автоматически…».