— Нынче бы нам от такой напасти не выдюжить, — замечает Сухарь, — сыто, видать, жили монахи от трудов наших попихинских старичков, царство им небесное.
Турка не вытерпел, толкает в бок сидящего рядом с ним Ивана Чеботарёва и говорит, покачивая головой:
— У мужика всегда на шее петля: ждём манную, а и пшена не видим. С масленицы, кроме Чеботарёвых, у нас в деревне все мякину жрут. А от этой пищи брюху одна сплошная худоба.
Мужики, помолчав, снова галдят:
— Земля истощала, худо родит.
— Вон у меня тёща тринадцать раз родила, а больше не в силах, — так и земля.
Третий голос из-за спины пономаря:
— Скот морёный, навозу нехватает, семена худы.
Иван Чеботарёв, бросив окурок под ноги, тоже вмешивается в разговор:
— Ремесло да отхожие заработки не дают нашему брату за землю крепко ухватиться.
— Да как ты за землю-то ухватишься, — как бы себе в оправдание ворчит отходник Федя Косарёв, — коли земля-то нас не может прокормить; она хоть, матушка, и толста, да пуста. Хошь — не хошь, а на отхожие идёшь…
Долго и о многом беседуют мужики с пономарем. Николай Бёрдов рассказывает вологодские новости — о том, как там по весне чёрная сотня избивала студентов и как полиция разгоняла за городом политических ссыльных. Косарёв тихонько повествует о беглых каторжниках, которых будто бы видели на рыбкинском и никуличевском заводах, где они исподтишка появляются и даже рассовывают грамоты против царя.
— Рано ли поздно, а всё должно лопнуть, — делает вывод Турка.
— И лопнет, — поддерживает его Иван Чеботарёв.
Пономарю такой разговор не по характеру. Он сопит и, тыча в песок деревянной клюшкой, молча взирает на небо. А оно, чистое, голубое, без единого пятнышка, прикрывает Попиху и весь мир.
Тихо. Слышно, как в затянутом тиной пруде квакают лягушки.
— Смотри, парень! Моё дело — сторона, а распускать язык я тебе не советую, — говорит пономарь Чеботарёву и не сводит глаз с ясного неба.
Наступает неловкое молчание, которое погодя решается по старшинству нарушить Вася Сухарь.
— Нашему брату пикнуть нельзя. Нет, ты вспомни-ка, что библия говорит, — обращается он к пономарю: — «И увидел я всякие угнетения, какие делаются под солнцем; и вот слёзы угнетённых, а утешителя у них нет; и в руке угнетающих их — сила». И ещё сказано в библии: «Лучше бедный, но умный юноша, нежели старый, но неразумный царь, который не умеет принимать советы. Ибо тот из темницы выйдет на царство, хотя родился в царстве своём бедным».
— Мудрые слова, их понимать надобно, — добавляет от себя Сухарь и многозначительно обводит всех старческими глазами. — Смутное время наступает, и всё это давным-давно предсказано, и вот погодите…
Сноса тишина. Лишь льётся певучая речь старика, познавшего древнюю книжную премудрость.
Вечереет. Звеня колокольчиками, вереницей возвращаются сытые и усталые коровы. Позади стада, с длинным хлыстом в руке, вяло шагает утомлённый пастух Копыто. С другого конца деревни в широко раскрытый отвод ватагой идут с Лебзовки ребята и девки.
Три гармониста от плеча и до плеча растягивают золочёные мехи тальянок, играя незамысловатый, залихватский турундаевский «марш под драку»; другие, приплясывая поют:
За ребятами в нескольких шагах, ухватившись за руки, цепочкой поперёк всей улицы плавно выступают девахи, плечистые, круглолицые. Одеты они в простые длинные платья: ситцевые, ластиковые, кашемировые, канифасные — всех цветов и красок. На разные голоса они вытягивают, не уступая ребятам:
— Вишь, какие песни-то нынче; пожалуй, мне пора домой собираться, — озабоченно говорит пономарь.
И, озираясь в сторону подгулявших ребят, он опирается на клюшку. Простившись с попихинским народом, уходит.
— Чего доброго, эти псы подшутить над стариком могут, — говорит он опасливо, глядя на молодёжь.
Вслед за пономарем поднимается из толпы Иван Чеботарёв и обращается к соседям:
— Если кто, мужики, даст мне телегу напрокат, так я пономаря-то, пожалуй, отвезу в приход на своём Бурке.
— Это можно, — сразу же одобрительно отзывается один из братьев Менуховых, — возьми мои дроги и, вези на здоровье.