— Знаешь что, Павел, — заговорил Терентий деловито. — Поскольку я поступил к тебе помощником, а поступил я не только ради личной выгоды, но и потому, что твои выступления направлены против бога и религии, то я их вполне, значит, разделяю. И больше того: я способен сам кое на что и непрочь для пополнения и оживления твоей программы выступить, скажем, с исполнением собственных стихов на антирелигиозные темы…
— Вот как! Смотри, не заткни меня за пояс. Ты стихи сочиняешь? — удивился Косарёв и засмеялся.
— Для собственного употребления практикуюсь иногда маленько.
— А ну, давай, подекламируй.
Терентий прочёл несколько своих недоношенных, простоватых, но довольно «складных» стишков. Критический потолок у Павла Косарёва был не очень высок. Он одобрительно похлопал Терентия по плечу и поспешно отозвался:
— Да это же талантливо! Вот не знал, вот не знал. Да ты знаешь ли, как это кстати будет! Ну, что ты предлагаешь добавить от себя к моей программе?
— У меня такая мысль: ты разоблачаешь поповские чудеса на примерах с иконами, а я вот этот «Ветхий завет» преподнесу в сопровождении собственных стихотворных пояснений. Только вот придумать надо.
— Валяй. Получится — выступишь. Не получится — не велика и потеря.
Официант, плавно покачиваясь, держа на трёх растопыренных пальцах поднос с двумя тарелками стерляжьей ухи, важно и торжественно вошёл к ним в каюту.
— Пожалуйте-с! Что ещё прикажете-с?
— К такой ухе водка сама просится, — сказал Косарёв. — Как, Терёша?
— Пей один, я ни капли не буду. Я жалею, что и вчера попробовал с тобой выпить, только уж так при встрече, а то бы ни по чём не стал. Водка мне противна.
— Хорошо, трезвенник. Будьте добры — один стакашек водочки. Ему, конечно, чаю стаканов шесть, — пошутил Пашка, кивая на Чеботарёва.
— Не издевайся. Уха не нуждается в чайной приправе.
— Совершенно верно-с! — поклонился официант, — они изволили пошутить. Мы это понимаем!..
Официант был из прежних, бывалых, понимал толк в проезжих людях. Косарёв внушал ему всем своим видом и поведением надежду на то, что от него может перепасть на чай, хотя в первом классе парохода и были вывешены на видном месте печатные ярлыки: «Официанты на чай не берут», «Чаевые унижают достоинство человека».
Подкрепившись довольно вкусной ухой, Терентий взял «Ветхий завет» и, оставив в каюте одного Косарёва, уединился внизу на корме, стал готовить свой «номер» в программу первоочередного сеанса Паули Кессаро.
Рифмованные строки записывал карандашом на полях книги:
Так начал Терентий своё вступление к скороспелой и, как ему, вообще, казалось, полезной вещи. Затем он дал соответствующую, с его точки зрения, оценку деяниям седовласого Саваофа и подробно остановился на создании человека — Адама.
Получалась целая антирелигиозная поэма!
Терентий не помнил, сколько времени просидел он на корме парохода. Утомлённый, он смотрел помутневшими глазами на седые буруны, неотступно бежавшие за кормой.
Вниз по Шексне пароход шёл стремительно. День подходил к концу. Миновали Иванов Бор и Топорню, не так далеко осталось ехать до Череповца, — ещё каких-нибудь две-три пристани. Терентий вернулся в каюту. После стерляжьей ухи, как видно, Косарёв продолжал трапезу. Перед ним стояли две опорожненных бутылки. Захмелевший Пашка глуповато улыбался. Вошёл официант. Вежливо справился:
— Вы до Череповца?
— Да, до Череповца, — важничая, ответил Косарёв, — но если понравится, мы можем и до Рыбинска без пересадки.
— Будьте добры, вот счётик-с!..
— Девятнадцать рублей и сколько-то копеек? — небрежно прочёл Пашка. — Чепуха! Это совсем по-божески. Не то, что в Ленинграде, где в ресторанах нещадно дерут. Ну, знаете ли, там такие тузы нэпманы, что они могут вас купить вместе с этим пароходом. Для них пароход, это всё равно, что простому смертному калоши купить.
Положив счёт на тарелку, Пашка сказал:
— Будьте добры ещё скляночку коньяку, фунтика два яблок, расчёт потом…
Официант, извиваясь, удалился, быстро принёс заказанное и, сказав — «Кушайте на здоровье», ушёл снова.
— Пей, Терёша! Это же не что-нибудь, коньяк!
— Не буду.
— Почему? На нашем деле нельзя не пить. Куда же деньги девать?