По деревне бабы пускали всякие слухи:
— От воспаленья печени скончалась.
— От побоев.
— Безменом пришиб, Копыто видел, этот не соврёт.
Клавдя, выгораживая брата, ходила по деревне и старательно рассеивала эти слухи:
— Скончалась, бабоньки, по своей воле, от простуды да от расстройства. Все в Марьином роду такие неживучие, все примерли.
Стояли крепкие заморозки. По мёрзлой дороге на дровнях везли на кладбище Марью. Нерадостен был Иван, перебирал он в памяти всё, что мог припомнить, и ничего утешительного не приходило ему в голову. Одна дума не слаще другой: первую жену, Оленьку, вот так же несколько лет назад он отвёз на погост. Красавица, рукодельница была и характером покладиста, но замучилась во время родов. Успей бы тогда Иван сбегать за бабкой-повитухой, Оленька, возможно, была бы жива.
Не сумел уберечь вот и эту.
Сутулясь, Иван идёт за гробом, изредка оглядывается на скудную похоронную процессию. Впереди всех, с древней в кожаном переплете книгой, степенно шагает Вася Сухарь. Ветер развевает пряди его седых волос. Не своим голосом Сухарь протяжно читает:
— «Подаждь, господи, оставление грехов и сотвори вечную память Марии…»
Провожавшие на ходу крестятся.
Сухарь листает книгу и, запинаясь за мерзляки, тянет нараспев:
— «Живый в помощи вышнего, в крове бога небесного водворится. Речет господеви: заступник мой еси и прибежище мое бог мой, и уповаю на него…».
Церковный сторож встречает покойницу колокольным звоном.
Прижавшись к гробу матери, сидя на охапке сена, скорчась, спит Терёша. Он пробуждается от первого удара колокола, с удивлением глядит вокруг, на соседей, на осунувшегося, пожелтевшего отца и горько всхлипывает.
Отец наклоняется над сыном, успокаивает:
— Терёша, не плачь, вот когда тебя детинку малого, разобрало, не плачь…
Когда понесли гроб по ступенькам паперти, Терёша, прижимаясь к отцу, спрашивает:
— Тятя, маму закопают?
— Закопают, сынок.
— А кого ты бить будешь?..
— Молчи, дуралей, господи. Вот ведь у тебя умка-то сколько!..
Отпевал поп покойницу на паперти и у могилы, густо кадил ладаном, отгоняя невидимых бесов от Марьиной души.
Но попу по его должности полагалось служить не только богу, но и полиции. О внезапной и потому подозрительной кончине Марьи Чеботарёвой вскоре стало известно уряднику.
На той же неделе верхом на карей кобылице прискакал в Попиху урядник Доброштанов. Подъехал к Ивановой избе. Привязав лошадь за скобу к воротам, он быстро взбегает по лестнице и, звеня шпорами, вваливается в избу.
— Здесь живёт Чеботарёв?
— Здесь, — робко отвечает Иван, — присаживайтесь, ваше благородье, господин урядник.
Урядник крутит чёрные усы и говорит:
— Так-с. — Потом он, сняв шинель, садится за стол на лавку, роется в сумочке, достаёт какие-то бумаги, чернильницу и, разложив всё это на столе, приступает к допросу.
— Не везёт тебе, Чеботарёв, не везёт. Помнишь, в ярмарку одно дело я завёл и, жалеючи тебя, прекратил. А сейчас вот опять возникает дельце. Что же это такое?
— Никакой вины я за собой не чувствую, — говорит Иван, — живу я тише воды, ниже травы. — Говорит и замечает, что в горле что-то встало комом.
— Разберёмся. — Урядник, лукаво ухмыляясь, показывает на дверь: — Закрой-ка покрепче — на крючок.
Иван запирает дверь.
— Итак, есть данные, что твоя жена скончалась от насильственной смерти. Прекрасно, так и запишем.
— Да что вы, господин урядник, ваше благородие! Она простыла, все скажут.
Урядник, не слушая Ивана, строчит протокол, задаёт вопросы:
— Часто бил жену?
— По воскресеньям только — и то легонько. Все скажут.
— Так и запишем.
Перо быстро-быстро бегает по бумаге, мелкие чернильные брызги сыплются вокруг написанного.
— Чем ты ударил её в последний раз? И в какое место?
— А разве упомнишь! Только зря вы всё это затеваете, господин урядник. Говорю — от простуды, от простуды и, есть…
— А вот есть слушок, что ты её этой штукой бил.
Урядник достаёт из-под полатей безмен и, помахав им, говорит:
— Таким орудием быка убить можно. Прекрасно, так и запишем.
Ещё что-то он приписывает в протокол, и, наконец, подсовывает Ивану подписку о невыезде из волости.
— Дальше придётся оформить по всем правилам, и скажу прямо — острога не миновать, — стращает урядник.