Собрание продолжалось гладко, только под конец разыгралась неприятная сцена между сторожем Льдиной и его женой Евстольей.
Большинство кустарок уже значилось в списке организуемой артели. А некоторые женщины, нерешительно переминаясь, говорили:
— После поступим, если у вас хорошо дело пойдет…
— Кто следующий? — выкликнул Миронов.
Воздержавшиеся отмалчивались. Молчала и Евстолья, жена Льдины.
Сначала Льдина искоса посматривал на Евстолью, потом толкнул её в бок.
— Ты чево это, опять в принцип ударилась?
— Ни во что не ударилась.
— Пишись!
— Не буду!
— Эка единоличная плетея!.. Да я все твои коклюшки топором изрублю, не дам на частника кружева плести.
— Не запугаешь! Моя воля, ныне бабье равноправие.
Видит Льдина — не справиться с женой добрым словом, ругнул её полушопотом, а в президиум крикнул:
— Пишите мою Евстолью!..
— А я не хочу!
— Насильно не можем, — сказали из президиума.
Терентий, довольный результатами собрания, вытирая на лице пот, шутя заметил Льдине:
— Ты что ж, дядя Иван, мало поработал с женой? Смотри-ка, она в хвосте у других плетётся.
— Вот я и говорю тоже самое, — как бы извиняясь, пролепетал Льдина и снова начал увещевать жену. Та не поддавалась. После долгих пререканий и ругательств Льдина сказал ей.
— Ты у меня несознательный миниум! Вот возьму да и разведусь, тогда запоёшь…
— Ми-ни-ум?! — повторили соседи.
Раздался хохот.
Евстолья не стерпела оскорбления, покинула собрание. За воротами она стояла на снегу и протирала глаза передником. Выходили на улицу Миронов и Терентий уговаривать Евстолью.
— Нет, я ему, дьяволу, не прощу: каким ведь словом неслыханным обругал при всём честном народе. Все на смех подняли… Научите, добрые люди, как на Льдину в суд подать? — всхлипывая, спрашивала Евстолья.
Терентий и предсельсовета кое-как убедили её, что муж пошутил и обижаться тут не на что.
В последний день пребывания в Беседном Чеботарёв подводил в сельсовете итоги работы совпартшкольцев. Доклад писал через копировальную бумагу в двух экземплярах: один — для Совпартшколы, другой — для укома, ещё отдельно — для укома — составил список бедняцкого актива по Ломтёвскому сельсовету с характеристиками и отдельно список кулаков для переобложения их налогом. В этот момент пришла в сельсовет Евстолья. Она застенчиво, долго и молча стояла у дверей, потом подошла к столу, за которым сидел Терентий, и, наклонившись, тихо заговорила:
— Не сердитесь уж на меня. Надумалось мне записаться в артель кружевниц. Примут ли после всех-то?
— Примут, Евстолья, примут…
XXXV
После первого года учёбы в Совпартшколе Терентий Чеботарёв на летние каникулы приехал в Устье-Кубинское.
— В отдыхе я не нуждаюсь, — сказал он секретарю волкома партии Пилатову, — а дайте мне какую-нибудь работу с заработком. Как-никак стипендия маловата, а не плохо бы на костюм заработать…
— Так что же, ступай в страхкассу, там заведующий Башкин уезжает на курорт, прими у него дела, поработай, — предложил Пилатов.
И Терентий стал заместителем заведующего страхкассой. Работа была необременительна: учитывать поступления страховых средств от учреждений и предприятий, раздавать эти средства нуждающимся — больным, престарелым, а также выдавать пособия дли новорождённых.
Перед отъездом на курорт в Алупку заведующий страхкассой, передавая Терентию главную бухгалтерскую книгу, предостерегал его:
— Дебет, кредит, сальдо, баланс, — всё это тебе, как видно, понятно. Главную книгу веди сам. Бухгалтеру Слабоумову я не доверяю, да и ты не доверяй. Работать он, правда, умеет, но личность эта, на мой взгляд, тёмная. Не доверяй. Приход — расход в главной книге веди сам.
— Ну, что ж, сам так и сам…
Чеботарёв принял книгу, толстую в переплёте, прошнурованную и испещрённую цифрами. В книге не было ни одной помарки. Заведующий страхкассой, человек весьма аккуратный, делю знал назубок.
— А что, если я напутаю без всякого злого умысла? — спросил Терентий, косо, с опаской и сознанием ответственности посматривая на увесистую книгу.
— Ничего, если разок ошибёшься, исправь красными чернилами, напиши «исправленному верить», поставь печать, только и дела.
— А что это за бухгалтер у тебя, почему ты его опасаешься? — Поинтересовался Чеботарёв.
— Не могу раскусить, — развёл руками заведующий. — Я его и так и этак, а он мычит и в откровенные разговоры не пускается.