— Пьёт?
— Пьёт, но всегда в одиночку. Уйдёт за село, напьётся, полежит, побродит одиноко, протрезвится в тогда показывается на глаза людям. Словно бы, он чего-то боится, даже сам себя остерегается.
— Не ворует? — спросил Чеботарёв.
— Боже упаси. Грубоват с посетителями, это верно, однако не вор. Одинокий — ему хватает жалования…
Страхкасса помещалась в бывшем никуличевском доме. В свободное время Терентий выходил на балкон, любовался на знакомое село, на Кубину с зелёными островами, и ему казалось, что лучше и оживлённее Устья-Кубинского нет ни одного села в Вологодчине и что древние новгородские ушкуйники не ошиблись в выборе места для поселения.
Нестерпимо жарко. Тихо на улицах села. Дремлют у своих магазинчиков частники-торгаши. Кооператив «Смычка» закрыт на обед. В переулках, в тени прячутся от жары и оводов телята и козы. На окраине села видно опустелое пастбище: коровье стадо вброд и вплавь переместилось за Кубину на заливные луга, обрамлённые серебристым ракитником. Терентий долго любуется на окрестности села и думает: «Как хорошо здесь летом, особенно вон там, в пожнях, где уток тьма-тьмущая, а рыбы в реках и заливах по подозерью вдоволь. Но охота на уток до первого августа под запретом, зато рыбу можно ловить в любое время сколько угодно!». И Терентий задумывается, кого бы взять себе в напарники, да в лодке с бредничком съездить в первое воскресенье половить рыбёшки? Он идёт с балкона в контору страхкассы.
За перегородкой бухгалтер рычит на пришедшую старушку-пенсионерку:
— Эх, бабка, бабка, какая ты убыточная. Умирать тебе пора, а ты за пенсией тянешься…
— Бог смерти не даёт, дитятко.
— Ну? А ты бы залезла на колокольню, да грохнулась бы оттуда, и делов только.
— Попробуй, дитятко, сям этак-то.
Терентий кинулся за перегородку. Бухгалтер замолк. Старушка, получив какую-то справку, недоверчиво посмотрела на Слабоумова, ушла.
— Товарищ бухгалтер, зачем ты посетителям грубишь? — повысив голос, спросил Терентий. — Возраст у тебя солидный, пожалуй, тоже скоро на пенсию; на вид человек серьёзный, а говоришь женщине такие глупости…
— Я её давно знаю, часто сюда ходит, наплевать.
И бухгалтер, не поднимая глаз на Чеботарёва, достал из кармана пиджака горсть зелёных стручков гороха, начал жевать, смачно чавкая.
— Не хотите ли, скушайте горошку, — предложил он вежливо.
«Где я его видел? Где я мог слышать этот голос?» — старался вспомнить Терентий, пристально посматривая на бухгалтера. Но как ни свежа, как ни крепка у него память, ничего подходящего Терентий вспомнить не мог. Потом он просматривал бухгалтерские бумаги, написанные и подписанные витиеватым росчерком. Опять показалось Терентию, что и почерк Слабоумова и фамилию эту он где-то уже встречал, но где, когда — совершенно забыл.
— Вот чортова память! — сердился он и с ещё бо́льшим упорством продолжал думать о том, как бы проникнуть в затаенную душу этого скрытного немолодого человека.
Однажды Чеботарёв подошёл к бухгалтеру ближе. Разговорились. Сначала Слабоумов с иронией высказал ему своё недовольство:
— Нынче молодёжи почёт, — сказал он, — таким, как вы, Терентий Иванович, вас и учат, вам и должности дают, вам и книга в руки. А нам — век доживать да на свалку…
— Опять чепуху понёс, товарищ бухгалтер, — возразил Терентий, — никому в советской стране дорога не закрыта учиться, расти и стать хоть наркомом, — пожалуйста.
— О, это одни слова, молодой человек!.. Я не с ваше жил, многонько знаю и лучше помолчу…
— Странно, — удивился Терентий. — Зачем молчать, если есть на сердце какая-то накипь?
— Накипь? Вам так кажется?
— Да, кажется.
— Гм…
— И ещё мне кажется, — продолжал Чеботарёв вполне откровенно: — что-то такое в жизни повлияло, отложилось на твоём самосознании…
— Что вы этим хотите сказать? — передёрнувшись, спросил бухгалтер и уставился испытующим взглядом на моложавое, серьёзное лицо Чеботарёва.
— Ничего особенного я сказать не хочу, но сдаётся мне, что вот цифры пишешь ты правильные, а неправильные мысли держишь от самого себя взаперти, втайне. Не так ли?
— Н-да-а… — промычал бухгалтер и, воткнув окурок в пепельницу, тихо спросил: — Почему вы так мною интересуетесь, почему вы так пытливы?
— Это у меня селькоровская наблюдательность и любознательность.
— Ах, вот оно что! — успокоился Слабоумов и, поглаживая левый бок, сказал: — Сердце у меня пошаливает… Не раз припадки бывали.