Копыто, как заправский сват, зная невесту, продолжает уверять Ивана и Турку:
— Да как ей не итти замуж? Зачем её Найдёнков будет в девках держать? Двадцать семь годов девке, и никто ещё к ней не сватался. Смешно довольно: что она, до ста лет девкой будет? — И признался Копыто откровенно: — Я, грешный, сам ждал: авось скоро у Дашки отец умрёт, глядишь бы, я к ней в дом в приёмыши вошёл. Да разве Найдёнкова переживёшь!..
Турка, смеясь, качает головой:
— За тебя-то вот уж никакая дура не пойдёт.
— Это ещё посмотрим! Что, пастух, по-твоему не человек? Да в летнюю пору мне вся деревня в долгу, как Прянишникову.
— Не спорь, как бог ума не дал, — перечит Турка Копыту, — ничего ты не понимаешь в бабьем деле. Да разве так невесту хвалят? Что нам негоже, то тебе боже. Никто не берёт, так, думаешь, Чеботарёву как раз?
Копыто, поняв оплошность, пошёл на попятную:
— Может я не так сказал, может, у меня вырвалось. Но Дашка — деваха жаркая. Рожа у неё — что калёная сковорода. Видал я, как дрова Дашка колет — ну, что те орехи щёлкает, а чурки толщиной по самовару. Растопырит этак лапищи, да как со всего плеча хлесть — и вдребезги!
Иван слушал-слушал и говорит:
— А что, разве попробовать, вдруг да выйдет дело. Съезжу как-нибудь, посмотрю сначала, полюбится — разговор с отцом заведу.
— А съезди, браток, посмотри.
— Смотри, будь осторожней, не купи кота в мешке, — предупреждает Алексей Турка, стремящийся как можно лучше устроить семейную жизнь своего приятеля.
На той же неделе в субботу Иван целый час полоскал над лоханью свою лохматую голову. Мыла душистого извёл на пятачок, расчесал на пробор чёрные, давно не стриженные волосы и пошёл к Турке бриться. Бритвы у Алексея не было, но он умел неплохо брить сапожным ножом (а Копыта как-то, поспорив, обрил даже осколком стекла). Побрился Иван и ещё раз помылся.
— Ну, теперь ты, как огурчик, — похвалил его Турка, скрывая усмешку.
— Но-о! — обрадовался Иван.
— Как молодой огурчик, — повторил Турка и ехидно добавил: — Зелёный и весь в прыщах.
— Ну, ты не шути.
— Эх, форсун! С бородой-то мужичок мужичком, а тут ни то, ни сё, зря побрил я тебя.
Иван собрался ехать. По такому случаю брат Михайла не пожалел ему дать напрокат выездные сани с бархатным задком. Ехать от Попихи до Баланьина, где живёт Найдёнков с дочерью, вёрст шесть-семь. Дорога тянется между деревень перелесками. Ивовый кустарник чуть-чуть выглядывает из-под сугробов глубокого, скрипучего снега. Иван держит вожжи, понукает Бурка. Когда приходится сворачивать с дороги — пропускать встречных с возами, Бурко по брюхо барахтается в снегу.
— Ну и снегу навалило! Быть хорошему урожаю, — заговаривает Иван со встречными.
Те отвечают:
— Неизвестно, что весна скажет.
Другие спрашивают:
— Куда едешь, Иван?
— Коровёнку думаю купить, так еду.
— Хорошее дело. Выбирай породистую, не навозницу…
— Кормов мало породистую-то выбирать.
— Ничего, скоро апрель, а там на подножный.
Убогая деревенька Баланьино, снег вровень с крышами. То спускаясь, то поднимаясь с сугроба на сугроб, Иван еле-еле пробирается до крайней, Найдёнковой избы. Бросив лошади охапку сена, он, прихватив с собой ременный кнут, чтобы не украли ребятишки, направляется в избу. После дневного света и примелькавшейся снежной белизны Ивану кажется в избе у Найдёнкова темно, как в подземелье. Он наугад крестится не в тот угол, где висят образа (их не видно), а в тот угол, где в кадушке калёными камнями хозяин согревает для овец воду. Ощупью Иван идёт и осторожно садится на широкую лавку, не дожидаясь приглашения. Найдёнков растерянно начинает разговор:
— С улицы-то сразу у нас в фатере шибко темень стоит. Окошки-то сделаны по-старинному, тулошные, свету-то и нехватает. Мне-то с дочкой привычно, а постороннему не того… Дашка! Где ты, зажги лучину…
— Не надо, я и без лучины как-нибудь разгляжу, — отвечает Иван, постепенно присматриваясь и доставая из кармана кисет с табаком; холодными пальцами он крутит цыгарку.
— Не порти спичку, уголёк достану, — Найдёнков берёт кочергу и тянется за угольком.
— Не от этого наши домики покривились, — шутит Иван и, не дожидаясь уголька, с форсом чиркает спичку и быстро схватывает глазами незавидную обстановку Найдёнковой хаты.
Матерая, неуклюжая печь вся в саже; в чёрной, прокопчённой стене — деревянный дымоход. Около печи распахнута западня в подполье — туда спускается грязная лестница. Гремя деревянными вёдрами, не спеша вылезает из подполья Дарья. Она одета в две ватных кацавейки, подпоясана чересседельником, а голова укутана в тёплый, грубой шерсти платок.