— А жду, когда своей головой будешь в простенок бить.
— Вон из избы! — кричит Иван.
Дарья уходит.
Терёша в такое время забирается в угол на полати, испуганно следит за отцом, вздрагивая от страха. Он не смеет заговорить. Но вот Иван перестаёт буянить и, склонив на грудь голову, начинает хныкать. Странно всё это кажется Терёше: почему отец посуду бьёт, и вдруг, такой большой, взрослый, никто его не трогает, а он плачет?
Обмякнет Иван, берёт Терёшу, усаживает с собой рядом, гладит по голове.
— Тятя, зачем ты такой? — участливо спрашивает отца Терёша.
— Большой вырастешь, узнаешь, — говорит Иван и широкой ладонью разглаживает морщины на лбу. — Худо мне, Терёша, ой худо!
— А ты пей из самовара, не из бутылки.
— Не могу, Терёшенька, не могу, хоть и дело ты говоришь. Надежда ты моя, сокровище!
— А я, тятя, пить не стану.
— Хорошо бы. И в карты не учись играть.
— Тоже не буду. И драться не буду.
— Кем же ты, сынок, будешь?
— Поваром в трактире у Смолкина.
Отец смеётся:
— Почему, сынок, поваром?
— Копыто сказывал, что там всего можно поесть досыта.
IX
Не думал, не гадал никогда Иван, что случится с ним такое несчастье, что когда-либо постигнет его преждевременная смерть по злобе зимогоров, с которыми он всегда ладил, всегда жил в согласье.
Как-то в начале осени, в богородицын день, вечером скопище зимогоров в Ивановой избе затеяло картёжную игру. Звенели медяки, слышались острые слова и ругательства. Иван был трезв, а денег у него не было, но сходил к приятелю Турке и с лёгкой руки занял у того два рубля. Потом он вернулся домой и сел играть. Ему повезло. Кучи медяков и серебрушек громоздились перед ним на столе. Копыто скоро «вылетел в трубу» и, тайком взяв у Дарьи целковый, начал отыгрываться и плутовать. Он бросил под стол две карты от перебора, сам же обнаружил их и начал обвинять Ивана в нечестности. Тот возмутился, зашумел. Игра, как и следовало ожидать в таких случаях, сменилась дракой. Иван полез на Копыта, Копыто схватил с верстака сапожный нож. Нож у него отняли и выбросили в окно. Тогда кто-то погасил лампу.
Зимогоры выбежали на улицу. Там поднялся крик. В изгороди затрещали колья. Иван на всякий случай нащупал под порогом топор и, не зажигая света, встал посреди избы. Копыто на улице впотьмах, размахивая колом, начал выхлёстывать рамы. Стёкла вместе с крестышами летели в избу и со звоном сыпались на пол, на стол, на верстак. Терёша проснулся, заревел. Дарья прижалась на печи за кожухом и, натянув на себя одеялишко, невнятно что-то бормотала.
— Бей мельче — собирать легче! — кричал Иван впотьмах, уснащая выкрики руганью.
Со звоном и треском вылетела последняя боковая оконница.
— Всё? Ну, держись, теперь моя очередь! — проговорил он дрожащим, не своим голосом и, вскочив на подоконник, с топором в руках выпрыгнул на улицу.
Хлюпанье кулаков, треск кольев, рёв и вдруг чей-то стон.
В это позднее время вея Попиха почивала крепким сном.
Лишь Вася Сухарь открыл окно в своей избе, прислушался и определил:
— Война около Ивановой избы, — и, широко зевая, закрыв окно, спрятался под тулуп к своей Степаше.
Когда всё стихло, Дарья в домотканной исподке, с распущенными волосами, слезла с печи и в темноте из-под окон услышала сдержанные голоса:
— Дышит ещё?
— Ну-ка, сволокём в избу.
Чтобы не наколоться босыми ногами на стёкла, Дарья обулась в опорки, зажгла лучину. Перепуганный Терёша в ужасе забился под лавку, плакал и сквозь слёзы твердил:
— Где тятя? Где тятя?..
— Леший унёс драться, — грубо буркнула мачеха и с горящей лучиной вышла в сени.
Навстречу ей трое зимогоров волоком тащили в избу избитого до потери сознания Ивана. Дарья осветила его лучиной и, взглянув на беспомощного, окровавленного мужа, сказала:
— Туда и дорога, не надо было соваться.
И кто знает, какие у неё тогда были думы и виды на будущую жизнь.
Ивана положили на осыпанный стёклами пол. На третий день брат Михайла съездил в село за фельдшером.
— Антонов огонь, лечить поздно, не выживет, — сказал фельдшер.
Так и случилось.
На этот раз урядник Доброштанов обошёлся без корысти. С зимогоров взятки гладки. Освидетельствовав труп, урядник, пыхтя, скрипел пером:
«…На лбу кровоподтёк величиною с медный пятак, в области сердца на груди — кровоподтёк от удара тупым орудием величиною три вершка в длину, два пальца лежачих в ширину; в задней части черепа незначительный пролом; кисть правой руки разбита совершенно, от коей начался антонов огонь и, развиваясь, пресек деятельность сердца…».