— Чего ревёшь? Не стыдно нюни распускать? Ты теперь не маленький, — ворчит Михайла на племянника-сироту.
Но Терёша долго и неуёмно плачет, потом еле произносит:
— Мачеха с Бурком и самоваром вчера уехала. Один и спал, и лампу разбил, и в избе стужа…
Клавдя всплёскивает руками.
— Слышь-ко, что парень-то говорит? — обращается она к брату.
— Чего опять? — настораживается Михайла.
— Дарья-то что наделала! Одного его, круглого сироту, на духа свята оставила. И хоть бы слово кому! Вот коротышка злосчастная!..
— Эка мерзавка! — дивится Михайла и садится рядом с Клавдей, чтобы вместе обдумывать, как теперь быть с сиротой.
— Придётся за старостой ехать да сход созывать… — решает Михайла.
…Привезли от Николы-Корня старосту сельского общества — Прянишникова. Причёсанный, приглаженный, одет он фартово, как подобает сельскому купчику, лакированные сапоги с галошами, суконный тулуп с волчьим воротником, снизу поддёвка подпоясана расписным красноборским кушаком. Шарф на шее в четыре поворота, разноцветные кисти свисают до кушака, а за кушаком рукавицы с вышивкой.
Зайдя к Михайле в избу, он снимает бобровую, с бархатным верхом шапку, набожно крестится на иконы и, сбросив с себя тулуп, садится к столу. Терёша жмётся к Клавде и с опаской глядит немигающими глазами на важного старосту. А тот тоже глядит на Терёшу и говорит:
— Обличьем парень не в отца. Невелик женишок. Сколькой тебе годок?..
— Шесть годов, пятый пошёл, — поспешно и растерянно отвечает Терёша.
— Маловато, — усмехается староста.
Десятский Миша Петух тем временем собирает попихинских мужиков на сходку. Долго судачат мужики. Ругают Дарью, зачем сбежала она от ребёнка. На бога обижаются, почему он, вездесущий, так рано прибрал Терёшиных родителей, не дал им вырастить сына. И тут же одни предсказывают, что судьба с малых лет толкает Терёшу к нищете; другие уверяют старосту, что малыш смышлённый, подрастёт и выберется в люди, зимогором не будет…
Староста слушает-слушает разговоры и, наконец, говорит:
— Довольно пустословить. Давайте о деле. Нищих плодить я не позволю… Под опеку парня! Кто желает сироту взять к себе на воспитание? Вот вопрос…
Пока староста не объявил условий опеки, мужики шумят наперебой.
— Ни для кого не задорен, — говорит Сухарь, — один, видно, бог сирот любит, — а нашему брату — обуза.
— Лишних ртов у нас своих немало, хоть глиной замазывай, — присоединяется Менухов-старший, — у меня вон два таких горшка растут.
— Взял бы я, — задумчиво рассуждает Турка, — да бедность у меня через край прёт. Чем я его кормить стану? Может лучше в город, в приют, отвезти?..
— Я, пожалуй, могу взять, — соглашается десятский, — пусть живёт, у меня в избе места хватит, дам корзину: себе на прокорм всегда кусочков насобирает.
— Э-э! Извини, подвинься, — насмешливо возражает староста, — это будет не опека. Нищих и без того немало.
Староста кладёт на стол прошнурованную протокольную книгу, внушительно стучит по столешнице медной печатью и степенно говорит, запинаясь на каждом слове:
— Вот что, мужики, такие условия я предлагаю: после умерших родителей у сироты числится за ним две с половиной души земли — это раз, — староста пригнул один палец, на котором блестело широкое золотое кольцо.
Михайла поспешно перебивает старосту:
— Землю я взял у Дарьи на три года в аренду.
— Это кстати, — продолжает староста, — ты сироте дядя, кому, как не тебе, его воспитывать?
— У меня сын жених, две дочери не выданы, — начинает отговариваться Михайла.
— Нет, ты погоди, выслушай, — настойчиво продолжает староста. — Сироте скоро семь лет. Остаётся пять лет опекать, а когда ему будет двенадцать, тогда пусть опекаемый отработает опекуну задарма, за хлеб да соль шесть лет. Так мы и запротоколим, — это два, — Прянишников пригибает ещё палец. — Кроме того, опекуну безвозмездно в вечное пользование передадим арендуемую им сиротскую землю, — это три… Михайла же, со своей стороны, будет обязан за это грамоте его обучать и, поелику возможно, сапожному ремеслу.
Мужики переглядываются. Дерзкий на язык Алёха Турка откровенно предсказывает:
— Вырастет парень, и дышать будет нечем…
Другие, отмахиваясь от сироты, попрекают Турку:
— Ладно. Чего завидовать, пусть берёт Михайла.
— Не велика корысть.
— Подумаешь, земля толста, да пуста, одно каменье да глина.
Сход закончился составлением протокола. Староста покоптил над лучиной медную печать и пристукнул её рядом со своей разборчивой подписью.