Лицо у Скородумова бритое, трезвое, и весь он подтянутый, строгий.
— Вы, ребята, с ним поаккуратней, — предупреждает Иван своих приятелей, — это политический, он не любит зря брехать. У него каждое слово с весу.
— Скоморох попу не товарищ, дал бы нам трёшницу взаймы — и пусть себе идёт с богом, — соглашается плотник Звездаков.
Скородумов, высланный под наблюдение усть-кубинской полиции, много работает в деревнях, шорничает; деньги, конечно, у него есть, но дать взаймы на вино он считает зазорным.
— Идите-ка по домам, выпили — и хватит, — советует он мужикам. — Знаете, стаканчики да рюмочки доведут до сумочки.
— Ну, ну, ступай, коли так. Просим не указывать.
— Ворчанья-то мы и от своих баб вдоволь наслушались.
Когда Скородумов удаляется, Иван подсаживается ещё ближе к приятелям и тихо говорит:
— Он степенный, я на него мало и рассчитывал. Знаете, это какой груздь? Год в рестанских ротах за решёткой сидел да сюда под надзор попал. Каждую неделю к уряднику на отметку ходит. Живёт будто на привязи. За одно слово человек страдает…
— Какое же такое слово? Может, он врёт? — усомнившись, спрашивает Осокин. — Наврать — дело нехитрое, и мы можем.
— А ты по себе не суди, других на один аршин с собой не меряй. Не такой человек Скородумов, чтобы соврать. Да и какая ему корысть? А слово было сказано к месту. В каком-то польском городе забастовали рабочие. Губернатор послал солдат на усмирение. А Скородумов был старшим унтером, под командой у него взвод. Ротный скомандовал солдатам: «Пли» — по рабочим! А он — наоборот: «Отставить». И вот за это «отставить» — тюрьма ему и высылка.
— Да, — вздыхает Калабин, — стоящий мужик! Но ещё легко отделался.
— А я бы на его месте ротному штык в брюхо, а сам на виселицу. Нашему брату терять нечего, — бойко замечает Звездаков.
Посидели, помолчали. Снова взгрустнули:
— Ярмарка-то в разгаре, а мы сидим, как бабы-келейницы, да языки чешем. Уж если пить, так пить, — злится Осокин.
— Рубахи или штаны пропивать с себя не станем. Пожалуй, стыдно будет, — уклончиво высказывается Турка.
— А подождите-ка тут, я сейчас, может, соображу, — Осокин поднимается с луговины, одёргивает на себе красную рубаху; она втугую натянута на его широкое туловище и еле-еле смыкается с гашником штанов.
«Рубашонка-то, должно быть, чужая, краденая», — думает, глядя на него, Чеботарёв.
— Сидите, я сию минуту, — предупреждает их Осокин и не спеша, покачиваясь, идёт к трактиру.
Подойдя к окну, он тихонько стучит в раму.
Показывается бритая голова трактирщика Петра. Смолкина.
— Тебе чего, Николаха?
— Водочки, — жалобно просит Осокин.
— Чем богат? — спрашивает трактирщик.
— А сколько дашь за узду вон с той лошади? — показывает Осокин на подводу, стоящую в стороне, неподалёку от трактира.
— Две бутылки, — не задумываясь, оценивает Смолкин.
— Маловато, Пётр Степанович. Нас пятеро. Четыре дай — и спасибо…
Тут Осокин старательно хвалит узду, что она и прочная, и выездная, а не будничная, и что ширкунцы на ней под серебро и кисть бархатная.
— Три бутылки! Вся цена, — окончательно говорит трактирщик. — Узда, кажись, неплохая.
— Смотри-ка, Пётр Степанович, — баба в тарантасе сидит, хозяйское добро стережёт не хуже собаки, один риск чего стоит.
— Ну, ладно, мне торговаться некогда, тащи.
Осокин, невинно оглядываясь по сторонам, подходит сбоку к лошади, вроде бы за естественной надобностью.
— Тьфу, дурак бесстыжий, — баба отвёртывается и продолжает беззаботно шелушить семечки…
Опорожнив все бутылки, приятели повеселели: двое вразброд запели что-то несуразное и скоро умолкли. Конопатчик хватает порожнюю бутылку и замахивается, намереваясь швырнуть её в окно трактирной кухни и угодить в голову повара. Звездаков, вырывая из его рук бутылку, увещевает Калабина:
— Дурак! Зачем! Человек в поте лица старается, ему, бедному, и выпить некогда, а ты обижать…
Калабин, ухмыляясь, растягивается на траве. Турка собирает все порожняки, и так как он уже плохо соображает, то считает на пальцах и, к общей радости, торжествуя, заявляет:
— Братцы мои, за порожняки-то ещё, пожалуй, бутылку дадут!
Потом они идут, обнявшись, и нескладно поют: