Осокин, подхваченный под руки, идя с товарищами по улице, расчувствовался, пускает слезу:
— Эх вы, мои дорогие! Дайте я вас поцелую! Вы не брезгуете мной, не сторонитесь меня, а я кто? Вор, прощалыга, а вот иду с вами!
— Ладно, Колька, не надо, — унимает его Иван, — шагай, шагай с нами… Мы-то тебя знаем…
Турка тоже утешает его:
— И надеемся!
— Да уж надейтесь, — весело и бойко заверяет Осокин, потрясая в воздухе кулаком, — надейтесь! Случись кому против нас не своротить, дам по башке, — до поясницы щель будет!
Притопнув ногами, зычно голосит:
Ещё раз притопнул и, выдержав паузу, орёт:
А публика, глядя на подгулявших:
— Во как окосели мастеровые…
Осокин поворачивается, смотрит в сторону лошади, с которой он стащил узду: в тарантасе, уткнувшись лицом в подстилку, рыдает баба, а юркий корявенький хозяин безжалостно лупит её кулаками по спине, приговаривая:
— Да где у тебя глаза были? Да на кого ты свои бельмы пялила? Где узда?..
Кончался первый день ярмарки. Солнце, нагулявшись, красное, распухшее, медленно спускалось где-то за церковной оградой, за шелестящими берёзами и то полями, уходило на короткий ночной покой, а завтра снова весь длинный северный июньский день глазеть ему со своей высоты на бурную усть-кубинскую ярмарку…
Улицы села сплошь засорены шелухой семечек, орехов, обрывками бумаг, притоптанными в пыли, досками от разбитых ящиков и всяким мусором.
В закрытых ларьках и магазинах торговцы подсчитывают барыши. В казёнке за день не осталось ни одной бутылки. В трактире тоже. Шинки втридорога сбывают водку.
Наступил светлый летний вечер. Казалось бы, добрым людям на покой, домой пора. Но вечером гулянье молодёжи, а разве не хочется посмотреть взрослым, как гуляет молодёжь, и как при этом не вспомнить своё недавнее или давнее прошлое?
Обе карусели продолжают неустанно крутиться в разные стороны. Лошадки, собачки, лебеди, санки, каретки перегружены «пассажирами». Надрываются шарманщики, до обалдения стараются гармонисты и барабанщики; охрип голос у балаганщика «петрушки».
Нарядная, весёлая деревенская и сельская молодёжь, пёстрая, как луговина в канун сенокоса, колыхается по улицам села то туда, то сюда. А когда стало чуть потемней, улицы начали пустеть. Молодёжь потянулась в сад «имени купца Никуличева». И было чего там посмотреть.
На дощатой, разукрашенной эстраде представление «знаменитого индейского факира Али Демьяновича Петухова-Северодвинского».
В заманчиво размалёванной программе объявлено:
1. Танцы-балеты голыми ногами по битому стеклу.
2. Прокалывание губы булавками-иглами в голое тело и подвешивание гири в полпуд.
3. Атский кузнец над головой.
4. Волшебный мешок и магический ящик, или вылезание Али Демьяновича через зашивание и завязывание.
5. Заклеивание глаз, ноздрей и губ. А так же запутывание веревкой остальных конечностей.
6. Исчезновение бутылки со стола и продчих съестных предметов.
7. Глотание огня и вытягивание ленты изо рту.
8. Глотание хрустальной рюмки и появление ее снова.
9. Явление и исчезновение монеты из рук.
10. Отрезание носа.
11. Чугунная голова одним мгновением переломит кирпич и другие номера.
За всё время существования древнего села Устья-Кубинского, со времён новгородских ушкуйников и до сего, 1907 года, такого публичного развлечения ещё не бывало.
«Индейский факир» Али Демьянович Петухов вполне угодил запросам невзыскательной публики.
Балаганщик с «чугунной головой» был приглашён из Вологды не кем-нибудь, а председателем «общества трезвости» — прославленным пьяницей местным купцом Железковым.
…Пятеро мужиков с Николахой Осокиным во главе продолжали шататься по селу до солнечного заката. Они выкрикивали частушки, толкали прохожих, падали, снова поднимались и снова орали в пять глоток на всё село. Полицейские, видя среди них Осокина, благоразумно сворачивали в переулки.