Деревенская повесть

— Нам воевать, а вам дома сидеть?! Бей их, робя, не жалей!..

Эх, распроклятая браковушка
Осталась дома жить.
Моя несчастная головушка
Царю пошла служить!..

Браковали тех, кто побогаче, кто в состоянии крупной взяткой задобрить воинское начальство. Таким «браковкам» приходилось ещё откупаться и от обычных побоев.

Призывались в Устье-Кубинском в бывшей казёнке. Около неё в наборы было и людно, и грустно, и весело. Ревели жёнки, матери, пиликали гармошки, новобранцы дрались, плясали, показывая стриженые, забритые головы, пели заунывные и залихватские песенки:

Мы к селу-то подходили,
Увидали белый дом.
Мы подумали — казёнка,
Распроклятый наш приём!..
Не вино меня качает,
Меня горюшко берёт;
Я не сам иду в солдаты,
Меня староста ведёт.
Во солдатушки забрили
Из деревни одного.
Я сударушку оставлю,
Сам не знаю, для кого.
Что, сударушка, не тужишь,
Платье чёрное не шьёшь?
Повезут меня в солдаты:
Провожать-то в чём пойдёшь?

В приёмной за барьером призывников взвешивали на весах, ставили под меру; то и дело слышались отрывистые голоса из комиссии:

— Анифатов — годен!..

— Серёгичев — годен!..

— Окатов — нон аптус!..

— Ганичев — нон аптус!..

Непонятные изречения военного врача становились для всех понятными. «Нон аптус» означало, что комиссию проходит купеческий или кулацкий сын и что он негоден к военной службе. Воинский начальник, тучный, в лакированных сапогах со шпорами, добродушно ухмыляясь, подмигивал бракованным:

— Не горюйте, без вас повоюют. Для победоносной войны здоровый тыл означает всё…

А на улице около приёмного пункта бракованных подстерегали бритые сорви-головы и не давали им проходу. Или — откуп, или — морда в крови. Чаще то и другое.

После призыва два-три дня давалось на отгул. Девки, грустные, точно заручённые за нелюбимых женихов, ходили за подгулявшими новобранцами и в песнях-коротушках выражали своё девичье горе:

Снеги пали, снеги пали,
Падали да таяли.
Наших миленьких забрили,
Шантрапу оставили.

Война с каждым днём становилась чувствительней. Пустели в селе купеческие лавчонки. Смолкинский трактир «Париж» прекратил существование. Издалека привезли в село полный пароход беженцев-поляков, измождённых, слезоточивых, и поселили их в бывшем трактире. Верстах в двадцати от Устья-Кубинского, на Сухоне, появились пленные австрийцы. Робкие и покорные, они безропотно трудились за кусок хлеба, строили шлюз «Знаменитый». Люди из деревень ходили смотреть на пленных неприятелей и ничего неприятного в них не находили. Народ как народ, только говор их непонятен.

В эти дни в Попихе изменилось многое. Обеспокоенный Михайла поспешил женить Еньку. Невеста нашлась с богатым приданым — хромая дочь старосты Прянишникова Фрося. В следующую очередь призыва льготному Еньке надлежало итти в солдаты. Сумеет ли он откупиться взяткой и получить «белый билет» — неизвестно. Слухи ходили, что война затянется и «белобилетников» заметут в тыловое ополчение. Это всё же лучше, нежели окопы. Взяли на войну Енькина соседа Пашку Косарёва. Он получил расчёт у Никуличева на заводе, гулял, стоптал каблуки на пляске, а потом, когда пришёл срок, Пашка тронулся на сборный пункт. Мать провожала его со слезами, верный пёс Орлик ласково увивался около Пашкиных ног; отец, грустный, шёл рядом с сыном и не сводил с него глаз, чтобы наглядеться и навсегда запомнить его. Никогда он не чувствовал такой отцовской привязанности к сыну, как сегодня. Когда подходили к Усть-Кубинской пристани, Пашка спросил отца:

— Тятя, чего ты так голову повесил, хоть бы слово сказал…

И вымолвил тогда Пашкин отец Фёдор Косарёв горестно и искренне:

— Иду я, сынок, гляжу на тебя и думаю: сказали бы мне сейчас воинские начальники: «Вот что, Фёдор: мы твоего сына бракуем, а тебе за это отрубим правую руку напрочь». Так я бы им сказал: «Рубите!..».

Пашка печально усмехнулся:

— Пустяки, тятя. Всех не перебьют, будем живы, не умрём!..

У пристани на протоптанной лужайке Пашка под чью-то гармошку плясал и, посматривая на свою мать, утиравшую обильные слёзы, пел как бы ей в утешение: