— Ладно, — схитрил Терёша, — сберегу я эту бумагу, раз она такая…
День ещё не успел кончиться. Раньше обычного сегодня они пригнали в Попиху коровье стадо. У Михайлы под окном стояла наготове запряжённая лошадь.
В избе шли приготовления к отъезду Еньки. Терёша зашёл с ним проститься. С причетом плакала Клавдя. Михайла ворчал:
— Отстань, дура! Не над покойником причитаешь-то.
Молодуха Фрося отмерила Еньке два аршина холста на запасные портянки и зашила ему в гашник четвертную бумажку. Енька стоял на коленях перед раскрытым зелёным сундучком, прибивая к внутренней стороне крышки деревянную иконку — отцовское благословение.
Через несколько минут откормленная бойкая лошадёнка во весь дух неслась по пыльной дороге. Грохот колёс заглушал затянутую Енькой песню.
В тот же самый час из Попихи пешком по большой тропе с берестяной кошёлкой за спиной тронулся через болото, напрямик к селу, Колька Копыто. Далеко за околицу провожали его два верных друга — Алексей Турка и смышлёный не по своим годам Терёша.
XXIV
Нерадостно жилось солдатке Фросе. Письма от Еньки приходили редко. Если когда и писал, то в его письмах ничего не было, кроме низких поклонов всем родным и просьбы родительского благословения у отца-батюшки. Фрося не раз проливала слёзы, жалуясь на свою участь и попрекая себя за то, что не во-время чорт её вынес замуж. Ночами она подолгу не спала, ворочалась с боку на бок на скрипучей деревянной кровати за шкафом в углу горницы и думала:
«Жди вот его, когда вернётся, может, без руки, либо без ноги, — на что такого!».
Зиму прожили без перемен. Все, кроме Терёши, тосковали по Еньке, а Еньку в это время переводили из части в часть, из города в город. От Копыта вестей не было: он знал, что плачущих по нём в Попихе не осталось. Уехал и как в воду канул. О Пашке Косарёве также долго не было ни слуху, ни духу, но однажды отец его пошёл к Никуличеву на завод наниматься бурлачить и был внезапно поражён новостью. На заводе у Пашки осталась знакомая девушка, которую до призыва он метил себе в невесты. Она работала укладчицей досок, выглядела румяной, здоровой и была недурна лицом. Звали её Евстолией, а попросту по-рабочему Толькой. Увидев Фёдора, она бросила ношу досок на помост и, улыбаясь, пошла к нему навстречу:
— Здравствуй, дядя Федя! Что тебе Паша пишет?
— Лучше не бай, девка! То ли письма не доходят, то ли ему до отца заботы мало.
— А вот мне была от него весточка: под Варшаву угнали, и не раньше, не после, как вчера, получила ещё открытку — из плена, из Германии. Пишет — жив, здоров.
Косарёв так и развёл руками:
— Вот ведь шельмец, хоть бы словечко отцу! Видать, ты, девка, ему роднее всех будешь. Адрес-то есть?
— Как же, город Ганновер, какой-то лагерь, а остальное не по-русски. Ответ я ему сама настрочила, а почтовый барин немецкими буквами адрес мне за пятачок написал.
Фёдор не знал, обидеться ли на Пашку, что не ему, а чужой девке предпочтение отдаёт. Он постоял, подумал и сказал сокрушённо:
— Ну, что ж, в плену, так и в плену, на то воля божья. Ишь ты, мерзавец, хоть бы слово отцу черкнул! Спасибо, девка поведала…
В заводской конторе он сдал свой паспорт и, получив в задаток двадцать пять рублей, продал себя на всё лето Никуличеву в бурлацкую путину. На обратном пути в Попиху он привернул в село на почту. За проволочной решёткой сидел в темносинем мундире со светлыми пуговицами начальник, всеми называемый «почтовым барином».
Фёдор поклонился ему:
— Нет ли на Попиху письмеца от сына?
Барин кивнул низкорослой девчурке, напудренной, с густо подведёнными глазами. Та молча достала из шкафа два номера «Газеты-копейки» в Туркин адрес и одно увесистое письмо Клавде Чеботарёвой. Фёдор повертел в руках это письмо, посмотрел на печати, на адрес, написанный крупными буквами, и, заметив поверх разборчивых слов маленький крестик, проговорил печально:
— От Еньки им вот опять письмо, с крестиком даже, а мой Пашка не догадается так, — и сунул письмо с газетами за пазуху.
Фёдор ошибся. Письмо оказалось не от Еньки, а от монаха Осокина.
Терёша начал было читать вслух всему семейству и в присутствии Косарёва, но Клавдя вырвала из его рук письмо и спрятала в кутке на божницу.
— Ладно, Терёшка, раз на меня писано, так мне одной потом и прочитаешь.
И как ни разбирало любопытство брата Михайлу и Фёдора, доставившего пакет с почты, Клавдя настояла на своём. Она заперлась с Терёшей в горнице и там узнала из письма, что за грехи и провинности Осокина, или «старца Никодима», как он себя величал, перевели «по указанию свыше» из Усть-Куломской обители в Александрово-Куштскую пустынь, что неподалёку от Кубенского озера. Никодим сообщал о каком-то предстоящем празднике, на который и приглашал притти Клавдю.