— Вот ведь, батюшка, какой стал: о чужих грехах печётся! — вымолвила Клавдя, слушая Терёшино чтение и вытирая кончиком платка заплаканный зрячий глаз.
— «И ещё у меня к тебе, обожаемая и богомольная Клавдеюшка, есть дельце: посылаю я в этом письмеце заклинание солдатское, оно спасёт от смерти, ты давай списывать, кто идёт на войну супротив немецкого царя, австрийского короля и султана турецкого, и собирай за список заклинания по рублю. Деньги собранные отсчитаешь мне, когда придёшь в пустынь…».
К письму было приложено «Заклинание», чётко написанное на пергаменте красными чернилами.
Клавдя взяла из Терёшиных рук письмо, бережно завернула в тряпицу и сказала:
— Помалкивай, детка, тут не твоего ума дело…
С этим заклинанием она потом много обошла окрестных деревень, давая списывать с него копию всем, кто не жалел рубля за сохранение жизни ратного человека. Обильно перепадали Клавде жёлтые рублевые бумажки.
А когда их скопилось больше сотни, она стала просить Михайлу:
— Братец Михайло, давно у меня лежит думка на душе: не сходить ли мне с Фросей и Терёшкой в пустынь на Кушту? Поклонимся мощам, помолимся за Енюшку и за весь наш дом благодатный.
Михайла на благочестивые дела покладист. Почесал бороду, подумал и сказал Клавде:
— А с богом, сестра. Сев кончился. Гряды в огороде приведите в порядок и ступайте.
Время было такое Подходящее — весна на исходе. Пожни, луга заливные на побережьях рек и вокруг Кубенского озера, обнажаясь из-под разлива, ширились и быстро зеленели. Несметные стаи гусей, лебедей находили здесь временное пристанище, отдыхали от перелёта, кормились и пробирались на лето дальше на север.
Терёша, узнав от Клавди о предстоящем путешествии в пустынь, был несказанно обрадован и считал дни, ожидая, когда настанет монастырский праздник.
И день такой настал. Вместе с Клавдей и молодухой Фросей он пешком добрался до села, а оттуда на просмолённом карбасе с попутчиками по Кубине до озера, а там вдоль берега до Кушты и в монастырь. Путь был недалёкий, с утра они ушли из дому, а вечером все трое уже стояли за вечерней и отбивали поклоны. Ночевали в просторной, переполненной богомольцами, гостинице. Клавдя проснулась до заутрени и, разыскав Никодима Осокина, удалилась с ним для душеспасительной беседы на берег Кушты и там ему отсчитала сотню рублей.
Волосатый старец, вместо благодарности, как бы в шутку погрозил ей пальцем и, сверкая масляными глазами, сказал:
— Да может ли быть сотня тютелька в тютельку? Ах, Клавдя, Клавдя, от людей скроешь, а от бога всё равно не спрячешь.
Краска смущения появилась на морщинистом лице богомолки. Беседа между ними не ладилась. Тогда, чтобы не обидеть Клавдю, Осокин предложил ей обойти вместе с ним вокруг монастыря, посмотреть на монастырские владения, полюбоваться на окружающую природу, благо до заутрени остаётся, судя по колокольному звону, ещё целый час. И они бок о бок пошли тропинками в полуверсте от ограды. Клавдя пялила по сторонам глаз. А Никодим ей пояснял:
— Это вот на двух десятинах малинник, а это — огород, капустка своя, картошечка и свёкла с морковью вырастут. Под огородами десятинок двадцать наберётся. А вон там, поодаль, на старых пепелищах, хороший хмельник развели, игумен у нас большой любитель браги…
— Хватает, стало быть, вам работушки, — проговорила Клавдя, — однако монахи не изнурены.
— А с чего нам изнуряться, — удивился Осокин и хвастливо показал Клавде холеные, с рыжеватой порослью руки: — Видишь, нелишка намозолил. Да и чего ради? На наш век работников хватит, да святой Александрушка за всех трудится. Вот и нынче по обещанию за свои грехи записалось к ним на дармовые работы двести осьмнадцать годовиков, да на летние месяцы побольше того записалось месячников. Наше дело — за ними присматривать, чтобы без работы не слонялись. Ну, мы не обижаемся, нечего бога гневить, работают, из кожи лезут. Это вот всё ихних рук дело… Да мужички тут кубинские и куштские тоже на преподобного стараются. Мало ли им земель, пахотных и сенокосных, игумен в аренду отдаёт исполу — почитай, десятин не одна тыща наскребётся, — да приношений от православных сколько! Вот так и живём, Клавдеюшка, господу на радость и себе на удовольствие. Да ежели бы я знал о такой жизни, с малолетства бы в послушники ушёл!..