— Скажи, Николаюшко, а крестик-то тебе за какие заслуги дали? — интересовались соседи.
Копыто поправил на своей груди «Георгия».
— Заслужил, стало быть, — горделиво отвечал он. — Сказать по правде — дело пустяшное. Бой был под Гродной. Немец кроет, а мы бежим. Вижу — прапор наш растянулся, башка в крови, ни встать, ни идти не может. Думаю, у человека мать дома, жёнка молодая, маленькие дети. Я к нему подскочил, хвать его за ремень и через плечо перекинул, версту на себе тащил, и на мне ранец, лопата, винтовка, шинель вскатку. А он такой лёгонький, ей-богу, Терёшка его тяжелей будет, дрыгает у меня на плече да стонет. Стал подбегать к окопу, чтобы залечь, тут меня по пальцу пуля резанула. Я бы и не почуял сразу-то, но эта же пуля ложу у ружья расщепала; гляжу: мать честная, — кругом я не вояка. Лежу в лазарете, вдруг приносят приказ: такого-то полка, такой-то роты рядовой Копытин Николай награждается за проявленную геройскую храбрость егорьем четвёртой степени…
Копыто расстегнул ворот гимнастерки, ему казалось — невмоготу жарко натоплено, и, закинув ногу на ногу, не зная, о чем больше говорить, спрашивал:
— Какие ещё вас диковины интересуют? Мы люди не заносливые, про всё, скажем.
Турка насмешливо и не без умысла тогда спросил его:
— Раньше, бывало, ты в карты играл и крест под пятку клал, чтобы с выигрышем остаться, — не пробовал этот крест подкладывать, никак он должен больше помогать?
— Мало ли что было раньше, — серьёзно отвечал Копыто. — На службе, братец мой, лишнюю дурь, небось, и из тебя бы вытрясли. Опять же этот крест мне через кровь достался и под пятой ему не место.
— Ишь ты какой, — мотнул головой Алексей, — молодец, дорожишь честью.
— Николаша, а как по-твоему, царь в окопах бывает — вот тут была такая картинка в газетине?
— Это реклама! — бойко и кратко отрезал Копыто.
— А что такое реклама?
— Реклама? Дело явственное, — пояснил Копыто, — вот скажем, в Петрограде идёшь ты мимо торгового заведения или трахтира, посмотришь — в окне за стеклом колбаса, раки, булки — и всё фальшивое; внутрь зайдёшь — и там ни шиша. Так и тут в газете видимость одна. Да и много ли царей-то! Один да и тот худенький, станет ли он по окопам лазать, пуля не разберёт, чей лоб ей подвернулся. Полковник тебе — и тот в окоп не полезет, а офицеришки в землянках прячутся да коньяки распивают.
Мужики заговорили, кто что горазд был сказать:
— Вот потому-то у наших и нелады.
— А немец-то прёт и прёт.
— Хоть бы сюда не добрался.
— Здесь-то в холодах, да в снегах много не навоюет.
— Николаша, верно ли, что немцы в манишках и в щиблетах в бой идут и к стуже не привыкши?..
— А чорт их знает, на морозе с ними бывать не приходилось. И опять же какие немцы: если из зимогоров, те, ясно, ни стужи, ни нужи не боятся. Так те и воевать не падки. Попадёт такой в плен и кричит по-своему: «Эй, русский камрад, я войне не рад…». А, мы-то рады, что ли?..
Сидели мужики в тот вечер долго. Михайла напоследок стал жалеть керосин, погасил лампу и зажёг берёзовую лучину. В избе стало дымно и жарко. С лавок мужики пересели на голый, холодный пол. Турка вытащил из-за голенища валенка несколько измятых газет.
Терёшу заставили читать. Часто мигая утомлёнными глазами, он читал им о том, что где-то за Львовом пал Перемышль, захвачено в плен свыше ста тысяч австрийцев, а на германском фронте наши войска продолжают отступать.
— Чем только всё это кончится?
— Сколько народу погубят, видимо-невидимо.
— Сошлись бы наш царь с германским царём, побарахтались — и делу конец. А люди-то при чём? Наши не знают ихних, ихние — наших, — и за что, чего ради дерутся?
— В газетах этого не пишут, за что. А я так маракую, — заговорил Турка: — людей наплодилось много, а наживы у богачей стало маловато, — вот и решили войну затеять.
Снова разгорались суждения о войне, Терёша откладывал газету, подбирал длинную, ровно нащепанную лучину и совал в щели железного светца. Лучина горела, чуть-чуть дымя, и каждый раз, догорая, изогнутой серой лентой падала в стоявшее на полу корыто, наполненное водой.
Вася Сухарь, молча слушавший разговоры соседей, улучив минуту общего молчания, начал откашливаться, и все поняли, что он хочет сказать что-то путное, по тому, как он терпеливо слушал и в разговор не вмешивался.
Все повернулись в его сторону.
А Турка, предугадывая, что может сказать Сухарь, заметил:
— Ну-ка, Вася, что твоя библия говорит насчёт войны?
— А ты не смейся, не кощунствуй, сам грамоте не учён и по дурости ни креста, ни песта не признаёшь.