Слова у Додона не расходится с делом. В воскресный день он берёт сырое полено и сапожным ножом вырезает подарки Терёше. Голубь получается прекрасный, хвост распущен веером, крылья расправлены, и если его выкрасить в голубиный цвет, то не отличить от настоящего. Он висит на ниточке под потолком и крутится то в одну, то в другую сторону. Соседи приходят нарочно смотреть и хвалят.
Скоро по всей Попихе не было ни одной избы, где бы не кружились под потолком Додоновы голуби. Потом он делает букеты из разноцветной бумаги. Цветы в его руках вырастают, как живые. Приходят девчата, заказывают наделать цветов для украшения подоконников в горницах. За это украдкой от родителей они несут Афоне яйца, сметану и пареную бруснику. Додон не скуп и тем, что перепадает ему, делится с Терёшей.
…Однажды, засидевшись заполночь, Терёша усталый, зажмурясь, часто зевал. Михайла, чтобы отучить его от дремоты и развеселить Афоню, схватил дегтярную мазницу и ловко провёл Терёше по губам. На глазах у того показались скупые слезинки. Додона хозяйская выходка ничуть не рассмешила. Он сердито вырвал из рук Михайлы мазницу и сказал твёрдо и угрожающе:
— Михайло! — и больше ни слова.
Достаточно того, как это было сказано и какой свирепый взгляд Афони скользнул по лицу хозяина. Додон тяжело вздохнул, будто гнев из себя выдавил, и, обратясь к Терёше, проговорил ласково:
— Ты, парень, выполощи рот и ступай ложись спать, — да, да, ложись, а твоё дело я за тебя доделаю.
У Михайлы язык присох. Супротив Додона не вымолвил ни слова. А Терёша постоял с минуту в раздумье, выполоскал над лоханью рот и молча полез на полати.
Михайла почувствовал, что тут дело кончилось бы плохо, если бы он только попытался возразить Додону. Как ни хотелось спать Терёше, он ворочался с боку на бок и не мог заснуть; он думал о доброте Додона, вспоминал Копыта, Алексея Турку, который недолюбливал Михайлу и редко стал бывать у Чеботарёвых.
Иногда в мастерскую из другой комнаты, называемой горницей, выходила кривая Клавдя, садилась за расписную прялку и накручивала на веретено нитки для дратвы. И если в мастерской все сидели молча, Клавдя скучала, откладывала прялку в сторону, искала в шкафу давнишнее замусоленное письмо от Еньки и начинала его смачивать слезами, причитая:
— Тётка! Да ведь у тебя не письмо в руке, а оброчная книжка и квитанции страховые, — заметил ей однажды Терёша.
Оборвала причет Клавдя, смотрит: верно Терёша говорит, не доглядела, не над той грамоткой плакала.
А Додон, улыбаясь, советует:
— Вот она, неучёность-то, что делает! Давай, хозяюшка, слезам обратный ход, припевай:
Высохнут у Клавди напрасные слёзы, соберётся с мыслями и начнёт приставать к брату:
— Братец Михайло, каменное у тебя сердце.
— Почему, Клавдя?
— Да хоть бы догадался заставить Терёшку письмо Енюшке написать.
— Куда писать? От Енюшки ни слуху, ни духу.
— Давай, благословясь, ещё разок напишем по старому адресу. Ох, воюет он там, Енюшка, бедненький, воюет!
Михайла подсовывает Терёше лист курительной бумаги.
— На-ко, парень, пиши.
Как всегда, первым начинал диктовать письмо Михайла.
— Пиши:
«Милому, дорогому сыну Евгению свет Михайловичу от родителя вашего Михайла Олександровича нижайший поклон от бела лица до сырой земли. И шлёт он своё родительское благословение, навеки нерушимое, которое и на огне не горит и на воде не тонет. И ещё низко кланяется…».
Михайла делает паузу, а Клавдя, тут как тут, продолжает:
— «Кланяется тётушка твоя Клавдея Олександровна, та самая, что выносила тебя, Енюшка, сызмальства на своих-то рученьках мозолистых…».
Перебивая Клавдю, вмешивалась Фрося:
— После свёкра-то мне бы следовало поклон держать, я не какая-нибудь тётка, а жена богоданная!..
Клавдя сердито огрызается:
— А надо, так пиши сама наособицу. Много ли жила-то, а уж и завладела, хороша тоже!
Фрося, обиженная, убегает за простенок. Михайла ворчит на обеих:
— Бабы, так бабы и есть, дуры! Да кланяйтесь обе зараз в одну строку.
Когда с поклонами близких родственников покончено, Клавдя говорит:
— «И ещё, опричь домочадцев твоих, кланяются тесть твой Финагеныч и тёща твоя Марья. Тесть по-прежнему сидит на должности старосты и от старшины медаль получил за рубль девяносто, а тёщу твою трясёт какая-то боль дни и ночи так, что не может блюдечка с чаем в руках держать и поят её из вторых рук. И ещё кланяется твой шурин Колька Рубец…».