Начинался 1917 год. Всё чаще и чаще докатывался до Попихи глухой ропот. Он слышался и в разговорах приезжих из города людей, сквозил в солдатских письмах.
— Не усидеть царю! Вымотался народ, война из терпенья вывела…
В конце февраля в Попиху несколько дней подряд не поступали газеты. И Алексей Турка первый догадался:
— Значит, в Петрограде что-то есть!..
Это «что-то», действительно, произошло. Весть о том, что царь был вынужден подписать отречение от престола, облетела усть-кубинские деревни в начале марта. В первое же воскресенье народ из деревень толпами пошёл в село любопытствовать и что-то делать, чтобы не отстать от событий.
Церковь Петра и Павла переполнена народом. Люди собрались сюда послушать приходского попа, охочего говорить проповеди. Но старенький, всклокоченный священник сегодня не в духе. Его страдальческое лицо с посиневшим носом и заплаканными глазами отнюдь не говорило о намерении выступить перед паствой.
Терёша стоял с Додоном и Алексеем Туркой впереди, у правого клироса, и с интересом ждал: как-то певчие будут петь «Спаси, господи, люди твоя»?.. Будут ли называть имя царя в этой молитве или же просто промычат, как мычит сказочник, заменяя в сказке похабные слова мычанием. Наконец хор запел и на словах «победы благоверному…» запнулся и замолк. Почувствовалось неловкое движение на клиросе и среди прихожан. Тогда церковный регент в чёрном фраке с растопыренным позади хвостиком, с широким белым нагрудником и красным бантом под горлом обратился к народу:
— Православные! Граждане! Мы переживаем с вами тяжёлое время, всем нам тяжело, а разве легко бывшему государю императору?
Регент, слегка наклонившись, уставился на богомольцев. Лицо у него было узкое и нос тонкий, птичий, и весь он в сегодняшнем наряде был похож… «На кого же он похож?» — подумал Терёша и вдруг вспомнил, что такая белая грудь, красное пятнышко под горлом, такой трясущийся хвостик и этакий нос бывают только у ласточек.
Регент помолчал и, как бы спрашивая позволения у присутствующих, проговорил:
— Так как же, православные? Может, споём по старой памяти?
— Пой, ласточка, пой… — послышался насмешливый Туркин голос.
Регент махнул камертоном, и хор исполнил тропарь попрежнему.
В конце обедни дьякон также провозгласил многолетие дому Романовых, как будто никаких изменений и не произошло. Потом низкорослый церковный сторож вынес аналой и поставил посреди амвона против царских врат. Поп снял с себя в алтаре парчёвую фелонь и вышел к прихожанам в рясе. Облокотись на аналой, он взволнованно сказал:
— Православные! Бог судья тому, что происходит. Всевышнему захотелось испытать свой народ…
Обильные слёзы потекли из его старческих глаз. Смахнув их широким рукавом, поп дрожащим голосом сокрушённо сказал:
— Ни сейчас, ни после, я не знаю, что сказать о происходящем в России. Пусть скажет слово всеми уважаемый Александр Флавьянович — наш регент и руководитель церковного хора.
Поп уступил за аналоем место регенту. Тот начал с того, что он двадцать лет трудится на ниве народного просвещения, близок к церкви и сочувствует взглядам кадетов и что он давно ожидал больших перемен, которые, по божьей милости, наступили.
— Я весьма рад этому, — говорил регент, — рад заменить казённый мундир простым пиджаком, ибо знаю, что холодный блеск металла казённых пуговиц на моём мундире мешал ученикам быть откровенными со мной, мешал им выплакивать своё горе на моей груди…
— Ты нам не об этом, о бунте расскажи, как народ бунтовал в Петрограде? — перебивая, вопрошал Турка. — Мы затем и шли сюда.
— Говорят, в Питере много полиции побито? — сразу же послышался другой голос.
И полилось со всех сторон:
— Когда замирение?
— Будут ли этой весной делить землю?
— Где Ливадия, куда царь уехал? У нас она или за границей?..
Не дожидаясь от покрасневшего регента ответов, выкрикивали всё громче и требовательнее:
— Почему у Доброштанова погоны не сорваны?
— Старшина почему засиделся?
— Долой старшину! К кобыле его под хвост!
— Да здравствуют депутаты!..
Какие депутаты? Никому не было ведомо. Но раз депутаты, значит это что-то от народа и за народ.
Турка потрогал за плечо стоявшего рядом с ним Терёшу, сказал тихо:
— Эх, парень, жаль, твой отец не дожил до такого времени!