Народ шумел, и скоро ничего нельзя было разобрать, кто о чём спрашивал, кто что говорил. И никак не удавалось прекратить неугомонный общий гвалт.
Наконец регент сообразил и, обратившись к хору, велел спеть «Достойно есть». От неожиданности все притихли. А регент сразу же после пения повышенным голосом заявил:
— Православные, я не в силах удовлетворить ваши вопросы ответами. Здесь не сходка. Идите к волостному правлению. Сегодня старшина слагает с себя полномочия, там вы узнаете обо всём…
Толпа, волнуясь, шумно хлынула из церкви. Терёша неотступно шагал вместе с Туркой и Додоном.
День выдался тёплый. Таял снег, на улицах села появилась навозная жижа. На Кубине стали заметны разводья. Зимняя дорога еле-еле держалась. Куцые, лохматые лошадёнки, смокшие от пота, тащили с пожен последние возы осоки.
Волостное правление набилось втугую. Терёшу, как несовершеннолетнего, туда не пустили. Он присоединился к усть-кубинским ребятам и вместе с ними, потешаясь, рвал на улице портреты царя и царицы, выброшенные из правления. На утеху ребятам вытолкнули прямо из окна большой позолоченный бюст Александра Второго.
— Освободителя-то зачем?! — кто-то выкрикнул на улице.
— Знаем мы этих «освободителей»! Кроши, ребята!
Бюст был гипсовый. Ребята старательно раздробили его на кусочки и поделили. Вместо мелу — пригодится писать на стенах, на заборах.
В правлении происходило бурное собрание представителей от всех деревень. По старому обычаю, не было допущено на собрание ни одной женщины. Стоял невообразимый шум. Урядника обезоружили. Привели в надлежащий вид его шинель — оборвали погоны и все до одной срезали медные гербованные пуговицы. Волостной старшина, рыжебородый и сам весь красный, плакал, уверял людей, что он служил так, как требовал этого закон.
Сняв с себя медную, с бляхой, шейную цепь, которую полагалось ему надевать на собраниях и в торжественных случаях, старшина не своим, кротким голосом произнёс:
— Отрекаюсь, граждане. Государь отрёкся, и я отрекаюсь, делать нечего, выбирайте себе временную власть.
Мужики галдели; они без внимания слушали речи врача Андросова, часовщика Субботина, волостного писаря Серёгичева и ещё кого-то, потом охотно поднимали руки, голосовали за депутатов временного волостного правления.
Разошлись поздно вечером, возбуждённые и недовольные тем, что революция в селе произошла тихо, спокойно, без единой царапины.
— Как-то теперь пойдёт жизнь? — спрашивал Додон, обращаясь к Турке, когда они шли обратно в Попиху. — Власть новая, должны быть и порядки другие.
— Поживём — увидим, — отвечал Турка, — бывает, что и новые песни поются на старый лад. Сегодняшние выборные — доктор, да бывший попечитель общества трезвости, да часовых дел мастер — это жохи да пройдохи. Едва ли на гнилых столбах могут долго держаться наши мужицкие стены. Для начала повластвуют они, а потом солдаты с войны домой понаедут, и тогда что-нибудь выкроится нам на пользу.
— А всё-таки неслыханное дело: народ без царя, без полиции! — радовался Додон. — Богачей поприжмут, бедным дадут облегчение, неграмотным просветление, кому надо земли — бери, паши, засевай сколько хочешь. Нашему брату — зимогору бездомовому, бобылю, наёмному батраку — лучше всего в город, на заводы, теперь податься, там сила большая нужна будет… Терёша, тебе пятнадцатый идёт?
— Да, с февраля пошел пятнадцатый, а что?
— Станут скоро всех учить за казённый счёт, учись и ты дальше. Брось на Михайлу спину гнуть, — советовал Додон, — учись — пригодится. Читаешь, пишешь ты хорошо, толк получится.
Турка, ступая набухшими, сырыми валенками по обочине разбитой дороги говорил:
— Всё это, Афоня, сулы да посулы. До учения ещё придётся хлебнуть мучения; что будет после войны, а сейчас за кусок хлеба каждый силу свою отдаёт. И у Терёши других видов на житьё пока нет. Полегчает жизнь — тогда и он на свои ноги встанет, а пока тяни да тяни лямку.
Так они и рассуждали, идя по рыхлому зимнику. Навстречу в вечернем полумраке попадали вереницей тянувшиеся обозы переселенцев. На возах с сеном и разной рухлядью гнездились бабы и ребятишки. Мужики и ребята-подростки, усталые, понуро шагали за возами.
— Чьи да откудова? — любопытствовал Алексей Турка, пропуская мимо себя встречных.
— Уфтюжские да кумзерские.
— Далече ли путь держите?
— Пока на Вологду, а там в Сибирь, на новые земли.
— А там чем сладче?
— Ещё бы! — слышался голос уходящего за возами. — Своя-то земля устала и рожать перестала, вот и едем туда, там, говорят, без навозу родит.